Ник Реннисон – 1922: Эпизоды бурного года (страница 3)
Инсулин лечит от диабета
11 января тринадцатилетний школьник из Торонто по имени Леонард Томпсон вошел в историю медицины. Он стал первым пациентом, страдающим от диабета, которому сделали укол инсулина. Леонард весил тогда лишь 30 килограммов, лежа в коме в больнице общего профиля Торонто, он находился между жизнью и смертью. Наконец его отец дал согласие на то, чтобы ребенку вкололи инсулин. Никогда прежде его не вводили человеку. Первая доза никак не повлияла на состояние мальчика – напротив, она вызвала аллергическую реакцию. Но через двенадцать дней ему ввели более очищенный инсулин – и на сей раз сработало. Глюкоза в крови мальчика вернулась на нормальный уровень, и самые опасные симптомы начали проходить.
На целебный потенциал инсулина указывал канадский ученый и врач Фредерик Бантинг. Над этим вопросом он работал совместно со своим молодым коллегой Чарльзом Бестом. В прошлом году они продемонстрировали свои идеи Джону Маклеоду, профессору физиологии из университета Торонто. Маклеод поддержал их, дал им гранты, предоставил лабораторию и сам поучаствовал в разработке инсулина, способного помогать диабетикам. Маклеод и Бантинг, которому было тогда немногим больше тридцати, в 1923 году удостоились Нобелевской премии.
Леонард Томпсон прожил еще тринадцать лет и умер в двадцать шесть, в апреле 1935 года, от пневмонии – осложнения диабета.
Смерть Шеклтона
Эрнест Шеклтон умер в первую неделю 1922 года – умер одним из самых прославленных героев Британской империи того времени. Шеклтон родился в Ирландии, учился в Лондоне, в Далидж-колледже, и сделал офицерскую карьеру в торговом флоте. Все это было до того, как он поступил на «Дискавери», корабль капитана Скотта. Это решение сделало Шеклтона одним из самых знаменитых полярных исследователей. Скотт и Эдвард Уилсон прошли так далеко на юг, как никто до них. Освобожденный от службы после изнурительного путешествия, Шеклтон вернулся на родину, а вскоре вновь повел свою собственную экспедицию в Антарктику. В январе 1909 года его группа оказалась в ста милях от Южного полюса и была вынуждена повернуть назад. В 1914–1917 годах Шеклтон возглавлял Имперскую трансатлантическую экспедицию. Тогда ему довелось участвовать в героическом плавании на утлой шлюпке к Южной Георгии в попытке спасти людей, заброшенных на необитаемый остров в Южной Атлантике.
Последнее путешествие Шеклтона сопровождалось бурным общественным вниманием. Норвежский китобоец «Квест» отплыл из Лондона 17 сентября 1921 года. Корабль оказался не слишком удачным выбором, и на пути к югу Шеклтону пришлось несколько раз менять планы: двигатели барахлили. К концу ноября, когда «Квест» достиг Рио-де-Жанейро, Шеклтон был мрачен. Цели экспедиции становились туманными. Член экипажа писал в дневнике: «Хозяин говорил, мол, если честно, не знаю, что и делать нам». Изначальный план был прост – дойти до Антарктических островов, а там рассмотреть разные возможности. Истина же состояла в том, что Шеклтон был болен. 5 января 1922 года он умер от сердечного приступа в Южной Георгии в возрасте всего сорока семи лет. Думали привезти тело в Англию, но от его жены пришло распоряжение похоронить Шеклтона в Южной Георгии. Теперь его могилу в Грютвикене часто посещают туристы, которых привозят на остров антарктические круизные суда.
Со смертью Эрнеста Шеклтона закончилось и то, что часто именовали «Героической эпохой полярных исследований». Если говорить о другой выдающейся фигуре этой эпохи, капитане Скотте, то он скончался уже десять лет назад, а его провальная попытка первым достичь Южного полюса обрастала легендами. Сам Скотт немало тому поспособствовал тем, что писал в дневнике перед кончиной. В 1922 году Эпсли Черри-Гаррард, который был одним из нашедших тела Скотта и его спутников, рассказал куда более достоверную историю о своих похождениях в книге «Путешествие – хуже некуда». Черри-Гаррард откровенно поведал об опасностях и невзгодах, которые пережил. «Полярная экспедиция, – пишет он, – это самый верный и самый прямой способ нажить неприятности, какие только изобрело человечество». Надо сказать, что злосчастное путешествие, которое описывает Черри-Гаррард, – это не обреченная гонка к полюсу, а более ранняя экспедиция, в которой он сопровождал Эдварда Уилсона и Берди Бауэрса. Они отправились со своей базы на мысе Эванс к мысу Крозье. Шли антарктической зимой, в кромешной темноте, при температуре ниже 70°. Шли за пингвиньими яйцами. Рассказ Черри-Гаррарда о последней экспедиции Скотта стал классикой литературы путешествий и спустя сто лет по-прежнему переиздается.
Руаль Амундсен, норвежец, что раньше Скотта добрался до Южного полюса, искал славы. В 1922 году он отверг планы морской экспедиции к Северному полюсу и вместо этого решил добраться до вершины мира по воздуху. Амундсен действительно совершил успешный перелет над Северным полюсом. В 1928 году он пропал без вести, пытаясь найти следы дирижабля «Италия». Несмотря на его триумфы, представление о героизме претерпело изменения в 1920-х годах. Люди пережили ужасы Первой мировой войны, и прежние идеалы, превозносящие мужчин-авантюристов, теперь все больше казались неуместными.
Впервые исполнен «Фасад»
Сашеверелл Ситуэлл – младший в семье литераторов, сделал неожиданное открытие в Оксфорде. Он «открыл» молодого композитора Уильяма Уолтона, недавно вставшего на крыло. Уолтон учился в Оксфорде, получая стипендию за то, что пел в местном хоре. Уверенный, что обнаружил музыкального гения, Сашеверелл заручился поддержкой брата Осберта и сестры Эдит и взял молодого человека под свою опеку. И вот в начале 1922 года Уильям жил в Лондоне, в чердачной комнате дома Ситуэллов под номером два на Карлит-сквер. Они полностью обеспечивали молодого человека. «Я приехал в гости на несколько недель, – напишет он позже, – а остался на пятнадцать лет». Живя в доме своих благодетелей, Уильям написал музыку на несколько стихотворений Эдит. Сочинение под названием «Фасад», в шутку названное «дивертисмент», стало вехой в английской музыке XX столетия. Всю оставшуюся жизнь Уолтон развивал и дорабатывал свое произведение.
Первое частное исполнение «Фасада» состоялось 24 января на Карлит-сквер в присутствии нескольких гостей. Эдит Ситуэлл продекламировала в мегафон целых восемнадцать своих стихотворений. Мегафон этот назывался «Зенгерфон», и на фотографиях он выглядит как дорожный конус, открытый с узкой стороны таким образом, чтобы в него можно было кричать. Изобрел это устройство швейцарский певец Александр Зенгер – будто бы для того, чтобы добавлять звука исполнителям Вагнера. Эдит декламировала, а Уолтон, тогда еще совсем юный, дирижировал маленьким оркестром.
Первой публичное исполнение «Фасада», уже в расширенной его версии, состоялось в июне будущего года в Эолиан-холл на Нью-Бонд-стрит. Позже одна газета пренебрежительно написала, что в зале сидели «патлатые мужчины и стриженые женщины» лондонского авангарда. Иные газеты еще меньше стеснялись в выражениях. Один заголовок, как утверждается, гласил: «Они выбросили деньги на чепуху». Даже некоторые музыканты в оркестре были недовольны. Кларнетист будто бы спросил композитора: «Мистер Уолтон, вас что, обидел какой-то игрок на кларнете?» Как бы то ни было, «Фасад» снискал скандальный успех, которого Ситуэллы и искали. Теперь публика знала и их, и юного Уолтона.
Никербокерская метель
Два дня и две ночи Вашингтон терзала жестокая пурга. Хуже снежной бури в XX веке город уже не узнает. Началась метель к вечеру 27 января, и через двадцать четыре часа большая часть Вашингтона оказалась погребена под несколькими метрами снега. Ночью его стало еще больше. Никербокерская метель, как ее впоследствии назвали, получила свое наименование в честь Никербокерского театра, где показывали кино. Во время непогоды он понес наибольшие потери. Вечером 28 января давали «Проныру Уоллингфорда», немую экранизацию тогдашнего бестселлера. Зрители с удовольствием посмотрели короткие виньетки и мультфильмы, но около девяти часов, стоило начаться фильму, кто-то в зале услышал «странный шипящий звук» над головой. Крышу заваливал снег, и она начинала трещать под его тяжестью. На зрителей посыпались куски штукатурки. Многие, поняв опасность, бросились к выходам или попытались укрыться под сиденьями. Но поздно. Не прошло и нескольких минут, как крыша рухнула. Вместе с ней обрушился и балкон. И люди, пришедшие посмеяться над пронырой Уоллингфордом, оказались погребены под обломками.
После девяти вечера телефонистка местной компании получил отчаянный вызов: «Только что обвалилась крыша Никербокерского театра. Пошлите за ближайшим врачом». Позже ее хвалили за скорость и сообразительность, но увы: любые попытки спасти людей усложняли чудовищные погодные условия. Скорая помощь и другие чрезвычайные службы не могли пробиться к людям. Но уже к полуночи завал разбирали двести человек: полицейские, пожарные, солдаты – все искали выживших. Еще через два часа число спасателей утроилось, и поиски продолжались на следующий день. Многих удалось спасти, но уже констатировали десятки смертей. Пострадавшие наводнили местные больницы, в конторах по соседству устроили пункты первой помощи – один был даже в кондитерской. В подвале церкви Христа-Ученого учредили временный морг, который немедленно осадили люди, ищущие пропавших близких.