Ник Перумов – У обелиска (страница 78)
– Послезавтра, утром. Вам нужно будет исполнить мое поручение.
Ульрих поднялся. Мартуша улыбнулась ему, продолжая держать его ладонь в своих руках. Он ощущал ее нежную кожу своей, сильно загрубевшей за последние два месяца. Почувствовал ее легкое, благодарное рукопожатие, от которого в душе сделалось тепло и приятно, как давно уже не было. Он быстро поцеловал ей кончики пальцев, пожелал выздоровления и выбежал из дома, улыбаясь от счастья. Постоял на подъездном крыльце, глубоко вдыхая пропитанный пылью и гарью воздух. Реальность уже через несколько мгновений накатилась на него тяжелой волной, вымыв из души все радостное. Кроваво-кирпичные руины казались незаживающими ранами города, как черные пятна пожаров – ожогами. Пасмурное осеннее небо становилось еще чернее от вздымающихся повсюду столбов дыма. Под ногами вместо булыжной мостовой лежал щебень, хрустевший, как старые кости.
Когда Ульрих добрел до штаба, который расположился в одном из специально сохраненных для расквартирования батальона зданий, он подумал: к лучшему, что он не ощущает душевного подъема, а сделался мрачен, как большинство людей штурмбанна. В комнате, в которой проходили совещания, находились двое. Карл и Эккехард. Причем кузен спал в кресле. Уже несколько дней подряд подполковник пил не просыхая, и все командование на себе полностью тянул фон Книгге.
Штурмбаннфюрер сидел за столом, задумчиво ставя кресты на размеченной квадратами карте. Потом достал кинжал, с раздражением принялся затачивать затупившийся красный карандаш. Бросил короткий взгляд на вошедшего Ульриха. Тому показалось, что его просмотрели под рентгеном. Кожу продрало морозом. Эккехард вернулся к своему занятию.
– Ваш кузен опять напился, – заметил он. – У вас кислое лицо, господин Ульрих. Вы где пропадали? Смотрели на депортируемых из Варшавы? Как вам зрелище?
– Оно чудовищно…
Эккехард пожал на это плечами, изучая заточенный кончик карандаша.
– Высматривали свою польку?
– Наверное, я уже не увижу ее живой…
– Бросьте. Ваша полька давно села на метлу и улетела, сбежав из этого ада.
– Это не смешно, господин штурмбаннфюрер… И вы мне обещали помочь в ее поиске…
– Разумеется. – Эккехард упер в него жесткий взгляд. – Но я также не могу пренебрегать своими обязанностями. Карл пьет, в итоге всем батальоном и дополнительными подразделениями командую я один. Меня мучает чертова бессонница. Командование шлет все новые приказы об ускорении работ. Красная Армия стоит уже почти у самой Вислы. Я жду приказа об отступлении, которого все нет и нет. И ломаю голову над тем, успею ли я вывести отсюда людей без потерь, если внезапно начнется атака. А вы мне тут ноете про какую-то чертову польку!
Эккехард, разозлившись в конце своего монолога, ударил рукой по столу. Только что заточенный карандаш разлетелся в щепки.
– Черт бы вас побрал, Ульрих!
– Я дам вам новый, – спешно произнес унтер-фельдфебель.
Достал свою папку, в которой у него были все документы по замку, вытащил из специального отделения карандаш, передал барону. Тот потрогал грифельный кончик и, ничего не сказав, опустил взгляд на торчащий из папки план Королевского замка, вытянул его оттуда, задумавшись. Ульрих замер.
– Давайте хоть с этим закончим, – произнес Эккехард, хмуро глядя на план.
Унтер-фельдфебель внутренне возликовал. Фон Книгге и без его помощи решил заняться замком.
– Бастиан! – крикнул Эккехард, зовя одного из своих офицеров. – Подполковника окуните в бочку с ледяной водой! Не утопите только. Спиртного больше не давайте. Придет в себя – скажите, что у меня сутки выходной.
Офицер покосился на храпевшего Карла, вопросительно воззрился на барона.
– Скажете ему, что я приказал вам это сделать под угрозой расстрела.
– Будет исполнено, господин штурмбаннфюрер.
– И пусть группа подрывников ждет меня внизу.
– Да, господин штурмбаннфюрер. – Бастиан щелкнул каблуками и ушел.
Замок представлял собой жалкое зрелище. Побывав под ударами артиллерии, он теперь походил на древние руины. Но даже сверхтяжелые снаряды «Карла» не смогли разрушить его. Словно последний солдат Старого города, стойкий, хотя и серьезно раненный, возвышался он над остальными постройками. Все работы, которые вели саперные подразделения штурмбаннфюрера до начала восстания, ограничились высверливанием отверстий под закладку мин. И только сегодня Эккехард приказал установить в штреках несущих стен взрывчатку.
Ближе к вечеру, едва стемнело, Ульрих, Эккехард и несколько его офицеров собрались на небольшом пустыре за замком. Пришел даже Бастиан.
– Оберштурмбаннфюреру так плохо, что ему сейчас нет ни до чего дела, – пояснил он. – Не беспокойтесь, господин Ульрих. Доктор Мюллер вполне успешно лечит вашего кузена.
Он раскрыл принесенный рюкзак и, улыбнувшись, показал содержимое.
– Мой бог, Бастиан, где вы это взяли? – Эккехард выудил пивную бутылку. – Я думал, запасы кончились в июле.
– Конфисковал по вашему приказу у господина подполковника.
– По моему приказу? – Эккехард засмеялся. – Что еще интересного оказалось у господина Карла?
– Только шнапс.
Они открыли бутылки, воздели их как бокалы, прокричав тост за здоровье собравшихся. Долго пили, смакуя, темный пенный бархатистый напиток, растягивая удовольствие.
– Как же хочется домой, – не сдержался кто-то.
Все опасливо глянули на Эккехарда, но тот, сделав вид, что не услышал, поднял руку. Резко опустил, давая сигнал ожидающим саперам.
Громыхнуло так, будто над лежащей в руинах Варшавой разразилась сильнейшая гроза. Саперы заложили специальные пиротехнические пакеты на стенах для усиления эффекта. Замковая громада обрушивалась в ярких вспышках желтого и красного пламени, словно ее падение сопровождалось адским фейерверком. Чувствительно в грудь толкнула взрывная волна, принеся с собой жар, запахи взрывчатки, пороха и вездесущей нынче штукатурной и кирпичной пыли. Офицеры, усталые и измученные, которым хватило бутылки пива, чтобы опьянеть, прыгали и улюлюкали, как мальчишки, которым наконец удалось сбить камнями пирамидку из пустых консервных банок. Лишь Эккехард и Ульрих молча стояли рядом и смотрели, как медленно в ночи догорает пламя над горой щебня. Замка польских королей больше не существовало.
7. Наследие
– Вы что себе позволяете, Эккехард?! – пытался кричать Карл, но из воспаленного горла вырывался хриплый, какой-то совершенно чужой тихий голос. – Я и так вам слишком много позволял. Но тут вы перешли все границы!
– Вы шутите, господин оберштурмбаннфюрер? Я положил конец вашему недостойному поведению.
– Ваши офицеры окунули меня в бочку! – прорычал, как раненый медведь, подполковник, все больше свирепея. – Надо мной теперь весь штурмбанн смеется! Знаете, что я с вами сделаю?!
– Вы хотели и дальше пить? – отстраненно поинтересовался Эккехард. – Дайте-ка свою руку, господин Карл. Может быть, вам суждено было умереть от пьянства, а не от рака легких?
– Что?!
Но барон уже взял его за запястье, перевернул ладонью вверх. Карл всегда побаивался заместителя, но сейчас, в мгновение сметя остатки ярости, этот страх перерос в леденящий ужас.
– Вот это линия жизни, Карл, – продолжил штурм-баннфюрер. – Она у вас довольно длинная. Если верить ей, вы каким-то чудом переживете эту войну и даже не умрете от рака легких… А теперь смотрите.
Большой палец Эккехарда медленно двинулся от запястья к бугорку указательного пальца, называемого хиромантами холмом Юпитера, стирая линию жизни, застыл, когда от нее осталось чуть меньше половины.
– Дальше не могу по понятной причине. Остановился как раз на вашем сегодняшнем возрасте – сорока двух лет, трех месяцев, пяти дней от вашего рождения. Тише, Карл. Не стоит этого делать – умрете на месте.
Эккехард вцепился в руку оберштурмбаннфюрера, когда тот из последних сил попытался вырваться.
– Если не будете задавать лишних вопросов, совать нос в мои дела и тем более угрожать мне, доживете до девяноста лет, – продолжил барон. – Так что же вы выбираете, Карл?
– Кто вы такой, Эккехард? – прошептал подполковник.
– Я – ваша гарантия выжить. Большего вам знать не надо. Но чтобы вы не подумали, что это какой-то фокус, я вам еще кое-что покажу. Роттер, Шварцер!
– Мы съедим ваше сердце, господин Карл, и другие органы. Не злите нашего хозяина…
У оберштурмбаннфюррера подогнулись ноги, и он безвольно сел, почти упал, в кресло. Нижняя губа его затряслась, а следом зубы начали выбивать звонкую дробь. Слегка опомнившись, он поднес ладонь к лицу. Но линия жизни снова обрела свою прежнюю длину. Карл перевел взгляд на чертей. Те, хищно оскалив зубы, махнули ему когтистыми лапками и исчезли.
– Вам все ясно, Карл?
– Да, господин штурмбаннфюрер, – едва слышно произнес он.
– Вот и отлично.
Карл помолчал, потом протянул Эккехарду лист радиограммы.
– Пока вас не было, пришло это. Приказывают взорвать все мосты. Вы займетесь?
– Да, – барон нахмурился. – Я все сделаю. Вы пока готовьтесь к отступлению.
– Почему вы решили, что…
Карл замолчал под взглядом штурмбаннфюрера.
– Вы все еще испытываете иллюзии, что ваш возлюбленный фюрер выиграет эту войну?
Карл сглотнул, поник и больше уже ничего не сказал.
Экке задумчиво смотрел в окно. Увидел Ульриха. Утром тот ушел куда-то в сторону развалин. Эккехард решил, что несчастный искусствовед все еще пытается найти свою польку. Теперь унтер-фельдфебель возвращался, на губах его блуждала улыбка, которая исчезла за серьезностью, едва он вступил во двор дома, где находился штаб. Фон Книгге, не попрощавшись с Карлом, быстро вышел вон, сбежал по лестнице и будто случайно столкнулся с Ульрихом в дверях.