Ник Перумов – У обелиска (страница 109)

Прикрытие у немцев было, но «Мессершмитты» дрались с теми, кто вступил в схватку на какие-то минуты раньше. Удар пикировщиков мог значить на поле боя так много, что каждый из командиров расставлял приоритеты совершенно правильно. Они сбили двоих в первом же заходе, и те закувыркались вниз, разваливаясь на части в падении, еще до удара о степь. Капитан поднял группу в боевой разворот – и вот тут их все же перехватили немецкие истребители прикрытия. Воя от злобы, Степан смотрел, как сбивают замыкающего их группы. Но они уже заходили по второму разу. Стрелки «Юнкерсов» отбивались как могли, и только дурак будет недооценивать возможности даже одного оборонительного пулемета. Уцелевший ведущий замыкающий пары советских истребителей отвернул, пошел в лобовую на настигающие их «Мессершмитты». И как раз в этот момент нос «Ла-5» двинул вниз, а прицельная марка легла на крайний в строю пикировщик, и весь мир свелся именно к нему.

Немец был окрашен сверху в очень темный зеленый, почти черный цвет, с какими-то серыми и желтыми полосами и зигзагами. Стрелки и этого, и соседнего «Юнкерсов» били именно в него, и, не выдержав напряжения, Степан закричал без слов, ожидая, готовясь получить раскаленную каплю в лицо, в грудь, в живот. Но все равно он выждал еще почти целую секунду, пока «Ла» разгонял свое тело через пронизанный пулями воздух. Огонь он открыл лишь метров с полутораста, попал снопом своих трасс точно в корень крыла левому «лаптежнику», и того, вспыхнувшего, закрутило в воздухе волчком. Остальные сломали строй и начали сбрасывать бомбы куда попало.

Снова полуоборот головой вправо, одновременно с выходом в боевой разворот: да, сержант еще жив, держится сзади и сбоку на почти верной дистанции. Потом в ушах кто-то крикнул, и Степан, бросив мгновенный взгляд в сторону, успел увидеть, как черный долговязый «Мессершмитт» падает на зависшую в верхней точке горки «двадцатку» – истребитель командира эскадрильи. Командирского ведомого нигде не было, и Степан кинул свой собственный истребитель вперед и вниз, открыв огонь со слишком большой дистанции, но понимая, что нельзя терять никакой, ни самой малейшей доли секунды.

Немец обернулся, они столкнулись с ним взглядами, и время как будто остановилось: Степан очень четко прочитал спокойное, деловитое, полностью лишенное азарта решение на лице темноволосого мужчины средних лет, вокруг кабины которого мелькали обрывки трасс двух его ШВАКов. Немец дал вверх и тут же сработал педалями, с креном выходя из-под огня. Уже через секунду догонять его было поздно. Все, их бой кончился. Капитан увел группу в сторону от самого густо замешенного участка общей схватки, сверху мелькнула разгоняющаяся на нисходящей половине «качелей» пара «Аэрокобр» с белыми носами: выход потрепанной группы прикрыл кто-то из гвардейцев.

Машина капитана была продырявлена, но не критично, и в воздухе держалась хорошо. Но на посадке, через долгие минуты переживаемого Степаном страха оттого, что патронные ящики пустые или почти пустые, а их осталось пятеро из восьми, комэска пошел садиться первым, вне очереди. И сел, не выпуская закрылки, опасаясь, видимо, за какой-то из них. Если один закрылок выходит, а второй нет, то может перевернуть… Скорость была большая, но он удержался, и Степан облегченно вздохнул. Его тревожило другое: тот голос, крикнувший ему смотреть, – он был не по радио, а прямо в кабине. И был знакомым. И вот теперь они сели, сделали все нужное, разобрали вылет. Вооруженцы и прочий народ готовил машины к следующему вылету, а они брели к «штабу» – заполнять формуляры и узнавать счет.

– Три пикировщика «Ю-87» стандартного типа, не штурмовые. Один истребитель «Ме-109». Стопроцентное подтверждение наземными постами и «соседями». В сводке будет к вечеру. Молодцы.

Командир полка смотрел на них серьезно. У него как раз была пауза, и он мог себе позволить потратить минуту на офицеров и сержантов, давших полку результат. Степан обернулся на бледного сержанта Ефимова, лицо которого было изборождено дорожками высохшего грязного пота. Тот кивнул и вымученно улыбнулся.

– У нас два выпрыгнули… И один безвозвратно. Вечером помянем. Про Иванова слышали?

– Которого?

– Младшего. Который с усами был. Не слышали, значит…

Командир полка кивнул и отвернулся, давая понять, что разговор закончен. Обменявшись взглядами, они отошли метров на двадцать и достали еще по папиросе. Курили молча. Потом Степан привел сержанта обратно к машинам, равнодушно выпил воды из валяющейся на парашютах фляги и прилег в сторонке.

В позапрошлые пятнадцать минут сна он «включился» в чужое сознание почти полностью. Как, наверное, шпион включается в перехватываемый проводной разговор. До этого так четко видеть и слышать не получалось: мелькание образов, мелькание слов – одна ерунда. Это очень утомляло, и отдых пропадал впустую. А между тем именно эти маленькие кусочки сна, по десять-пятнадцать минут каждый, были главным, что позволяло восстанавливать работоспособность до того, как не закончится день.

Возможно, тогда сработало то, что было темно или почти темно. И лиц вокруг было мало: напротив сидел всего один молодой парнишка, и еще пару раз появлялась рядом молчаливая девушка-подавальщица с подносом. Произошедший при нем сегодня разговор внука с тем парнишкой, оказавшимся вдруг фашистом, был коротким и ужасающим. Знаете, как бывает во сне? Тебе что-нибудь говорят, и это невыносимо жутко, но ты вообще ничего не можешь сделать. Вот здесь было именно так. Но в итоге этим разговором и Степан, и молодой внук остались довольны. Тоже смешно сказать… У него и детей-то не было, не то что внуков! Но кто это такой, он понял отлично – сходство лиц в зеркальном стекле померещилось ему еще в прошлый раз. Сейчас же оно было просто несомненным, да и дополнялось знанием, пониманием. Вот уж… Ну, сумасшествие, да… Но все же утешало то, что настоящие сумасшедшие свою болезнь обычно не осознают – живут и наслаждаются. А он вот…

Степан потихоньку понял, что с потомком они не просто проникли друг в друга и пользуются теперь чужими глазами и ушами. Они потихоньку учатся общаться. В кусок сна, который он чудом сумел выкроить перед этим вылетом, парень показал ему его собственную фотографию на фоне «двадцать третьего». Ему ли не узнать родную машину! Он отлично помнил, кто сделал снимок, кому он отсылал карточки. Матери с младшим братом, отцу, девчонке-москвичке, с которой он переписывался уже полгода. И себе одну оставил. Фотография выглядела старой – лет тридцать прошло минимум. Но то, что авиационный тренажер может превратиться за это время в такое… В это он не поверил. Значит, не тридцать, а все пятьдесят или шестьдесят или даже больше. И значит, не сын, пусть даже младший из сыновей, а точно внук.

На тренажерах они все учились с самого начала: это был такой большой фанерный ящик, у которого по бокам торчали смешные крылышки с элеронами, сзади хвостовое оперение, а внутри были ручка управления и педали, от которых шли тяги к управляющим поверхностям. А здесь ручка – и светящийся прямоугольник, на котором все отражается… Внук показал, как это делается: рисунок ангара поворачивается, наезжает, стрелочка невидимой указки мигает на маленькой модели самолета. Он тут же возникает стоящим в ангаре, расцвечивается маскировочной окраской, рядом появляются портреты и имена летчиков, какие-то технические данные… Это было потрясающе красиво, в разы лучше, чем поразившая его воображение уже столько лет назад мультипликация «Культкино» и «Союзмультфильма», на сеансы которой они с братом тратили все имеющиеся копейки!

Когда Степан несмело попробовал водить чужой рукой, управляя невидимой указкой, это получилось плохо, а вот ручка управления легла в руку как влитая. Он предпочел бы более серьезное усилие на ручке, чтобы чувствовать тренажер лучше, – но понятно, что в тонкий обрезиненный шнур, брошенный от управления к экранчику, серьезные тросы не втиснешь. Максимум по жилке… И как же это было странно – двигать силой воли чужую руку. Как будто сделанную из покрашенной резины, не чувствующую почти ничего, но способную двигаться.

В целом попытки наладить какое-то реальное общение провалились. Внук показал ему карточку. Сам Степан пытался написать палочкой на песке рядом с собой несколько адресованных ему слов, но тут же почувствовал себя дураком и стер их, озираясь. Говорить тоже было почти бесполезно: после «позвонить отцу» в его голове не звучало больше ничего членораздельного… Кстати, воспоминание об этом каждый раз заставляло его усмехаться: чего, интересно, внучек от этого звонка ждал? Что батька оттелеграфирует Герингу или сразу Гитлеру, и тот прикажет своим войскам отступать?

А теперь даже спасший капитана вопль в его кабине был бессловесным. Но прогресс все равно имелся. Внук в соответствующие моменты мог уже двигать его головой и кое-как руками. Сам он в его теле – тоже. И что делать с лежащей на столе застывшей черной каплей, будто отлитой из эбонита или пластмассы, чтобы шевелилась указочка на экране, – это тоже стало ясно как-то само собой. Ясным стало содержание комнаты, так изменившейся за это время, назначение разных штук. В целом у Степана сложилось такое впечатление, что они как-то постепенно проникают друг другу в голову во время сна: он к внуку, а внук к нему. И с каждым ра-зом все глубже. По ощущениям – сливаясь уже где-то на десятую часть точно. Он еще не знал, как внука звали, не понимал, что такое невероятное, глобальное случилось, отчего родная Украина и родная Россия разошлись в стороны. Не понимал смысла картинки, возникающей на экране, когда внук переключался с тренажера на что-то другое: горящий Кремль перед солдатом в чужой форме. Не поляком в пелерине и не французом в кивере, каким-то другим. Что внук пытался этим ему сказать?