Ник Перумов – Смута. Том 2 (страница 60)
– Товарищ нарком, подрыв осуществлён! Враг, без сомнения, понёс тяжёлые потери.
– Превосходно, товарищ Лацис! Вокзалы заняты?
– Так точно.
– Подкрепления белых подходят?
– Постоянно.
– Открывайте огонь артиллерией из засад по скоплению вагонов, по идущим составам. Иногда, чтобы разгромить врага, нужно дать ему… ложное ощущение победы. Всё по диалектике, всё по Марксу!
В охватившем Лубянку хаосе сориентироваться было нелегко, но Фёдор сумел. Собрал вокруг себя первую роту, повёл её прочь от развалин – туда, где надвигались, плюясь очередями, два неуклюжих броневика.
– На крыши! – гаркнул Фёдор. – Петя, гранаты!..
Оба броневика они подорвали, потратив, правда, последние огнеприпасы. Пехота красных скапливалась в узостях московских улочек, но пятилась, словно набираясь храбрости.
Главные силы александровцев остались позади, вперёд вырвалась первая рота Феди Солонова и сколько-то самых дерзких из второй и третьей. Выгнанные на них странные солдаты, которым красные стреляли в спину, деловито вооружались, подхватывая оружие у мёртвых и сноровисто обшаривая неподвижные тела.
…Да, это была гвардия. Молчаливые, с совершенно мёртвыми глазами люди, забывшие, что такое страх или нерешительность. Петя Ниткин аж закрестился, едва столкнувшись взглядом с немолодым уже офицером, с формы которого были с мясом сорваны погоны.
– Кто командует? – громко воззвал вдруг немолодой уже гвардеец, деловито закидывая на плечо винтовку, взятую у погибшего красного бойца.
– Я, прапорщик Солонов, александровский полк, первая Его Величества рота! – Фёдор сам не знал, как это вырвалось. Ему ли командовать седыми офицерами, капитанами и полковниками гвардии, что по меркам армейским – уже генералы?
Однако немолодой гвардеец только кивнул.
– Рядовой фон Краузе, бывший полковник Лейб-гвардии Преображенского полка. Какие будут приказания, господин прапорщик?
Некогда было выяснять, почему полковник-преображенец вдруг объявил себя рядовым.
– Нас отрезали от главных сил. Необходимо восстановить связь. Два броневика мы подорвали, теперь пробиться будет легче…
Гвардеец снова кивнул.
– Так точно, господин прапорщик. Разрешите выполнять?
– Выполняйте, – сказал Фёдор, чувствуя, что сходит с ума. – Только… господин полковник, отчего же…
– Нет больше полковника, – перебил фон Краузе. – Был – да весь вышел, господин прапорщик.
И он чётко, словно на плацу, сделал поворот «кру-гом!».
…Красных они оттеснили. Не опрокинули, не погнали, но оттеснили. От Курского вокзала подходили и александровцы, второй батальон, и дроздовцы. Откуда-то издалека доносились взрывы, с юга, от Павелецкого вокзала, пробивались корниловцы; а им вслед торопились новые эшелоны и бронепоезда Добровольческой армии.
На подступах к Москве им пришлось несколько задержаться – когда расставленные батареи красных начали накрывать поезда на главном ходу, пришлось останавливаться и брать артиллеристов «на штык». Пехотное прикрытие у батарей этих, конечно, изначально присутствовало – всё-таки на местах распоряжались кадровые офицеры старой армии, – но вот настрой у этого прикрытия изменился очень и очень сильно.
Так бывает. Вроде бы всё хорошо у армии – сражается за народную власть, за свободу, за «землю – крестьянам», а «заводы – рабочим», и числом огромна, и пополнения никто не считает, и офицеры-военспецы стараются, кто за страх, кто за совесть, но стараются, и почти уже рухнул прогнивший царский режим, и уже вот-вот Южная революционная армия возьмёт в железное кольцо последнее убежище сбежавшего царя – город Елисаветинск, и вдруг…
Полгода Красная армия отступала и отступала. Попытки атаковать заканчивались катастрофами – сперва юзовской, затем миллеровской. А беляки берут город за городом, прорывают рубеж за рубежом, и вот они уже в Москве, словно неостановимый морской прилив.
Только, в отличие от прилива, сами они не уйдут.
И если рабочие дружины и национальные части, особенно эстонские и латышские, сражались упорно, хотя зачастую не слишком умело, то старые пехотные полки мало-помалу утрачивали «классовую ярость», а то и вовсе вспоминали, что дома у них тоже полным-полно неотложных дел.
Вот и на сей раз – один эшелон был и впрямь разбит, но подоспевшие корниловцы сноровисто сбрасывали под откос горящие вагоны, домкратами с бронепоезда опрокидывали паровоз, поражённый прямо в котёл удачным снарядом, и – даже оставляя собственных погибших товарищей – рвались дальше.
Павшие поймут и простят, когда придёт время встретиться. Но только в одном случае – если оставшиеся в живых победят.
– Товарищ нарком… они, похоже, взяли телефонную станцию…
– Да, Ян, взяли. Отключают все номера скопом, вычислить, где мы, они не могли.
– А вдруг смогли, Лев Давидович? Вдруг продал кто-то? Шкуру свою спасая? Товарищ Троцкий – лакомая добыча!
– Лакомая, согласен. Ну что ж… Правде надо смотреть в глаза. Командуйте отход, товарищ Лацис. Если пролетариат не желает защищать собственную революцию – тем хуже для пролетариата.
– У нас всё подготовлено. Поезд под парами.
– Идёмте. И отдайте приказ всем частям держаться до последнего.
– Итак, товарищи. Приходится констатировать, что Москва или уже в руках белых, или вот-вот окажется в их руках. Они понесли тяжелейшие потери, завалили город трупами, однако озверевшее офицерьё своего-таки добилось…
– Г
– Погрузка, Владимир Ильич, проходит планово. Все ценности из банков грузятся сейчас на линкоры. Основная часть – сюда, на «Севастополь», меньшие и не столь ценные – на крейсера. Центробалт произвёл отбор верных делу революции команд. Ненадёжные списаны на оставляемые нами старые суда. Всё новое, включая «Андрея Первозванного» и «Павла Первого», мы забираем с собой.
– Погодите, товарищ Зиновьев. Армия на Западном фронте оказала ожесточённое сопротивление полякам, сорвала их наступление – то есть верные и готовые сражаться части у нас есть. А вы уже думаете о бегстве?
– С этим мы пытаемся разобраться, но в военном ведомстве… то есть, простите, в наркомате по военным и морским делам, без Льва Давидовича полный хаос. Никто ничего не знает, не берет на себя ответственность, все отвечают «да-да, будет исполнено», но получить хоть какие-то сведения совершенно невозможно.
– Хм… расстрэлять парочку саботажников нэ пробовали, товарищ Зиновьев?
– Ах, Иосиф Виссарионович, да оставьте вы это ваше «расстрелять»! Военспецов расстреливали пачками, и что?.. Выжившие белым сдаются, на коленях прощения просят!.. В Москве было сосредоточено больше ста тысяч штыков! Весь стратегический резерв! И что же? Город сдан, всерьёз сопротивлялось лишь несколько полков, остальные – стояли и наблюдали, а потом отправили делегатов к белым!
– Ви так хорошо освэдомлэны, Григорий Евсээвич…
– Московский комитет партии прислал исчерпывающее донесение, Иосиф Виссарионович. Фронт разваливается на глазах. Верность идеалам нашей революции сохраняют лишь очень немногие части. Балтфлот – одна из них. Хорошо, что мы успели вернуть на корабли почти всех специалистов.
– Мнэ нэ прэдставляются вэрными паническиэ настроэния части ЦК.
– Прекрасно, товарищ Сталин! Вы уже не раз за последние недели выдвигали различные идеи, ни одна из них не привела к коренному перелому! Что на этот раз?
– Товарыщи, эсли ви вэритэ, что царь побэдил, – он победит.
– Коба, избавьте нас от ваших несравненных силлогизмов, аллюзий и прочих словесных ухищрений! Что вы предлагаете? Как спасать положение?
– Так же как ми эго спасали всэ годы до прошлой осэни. Нэобходимо вэрнуться в подполье. К счастью, я позаботился о том, чтобы оборудованиэ наших типографий осталось бы в нэприкосновэнности.
– В подполье?
– В подполье, товарищ Рыков. Чем сэйчас займётся побэдивший царский рэжим? Тэм же, чем и послэ пятого года. Рэпрэссии. Только тэпэрь они будут куда сильнээ. И чем это кончится? Рабочий класс вновь двинэтся на баррикады, бороться за свободу. И повэсти новых борцов должны ми. Уже нэ повторяя прэжних ошибок.
– А вы уверены, товарищ Сталин, что рабочие будут по-прежнему доверять нам?
– Нам прэдстоит очень трудная работа – сохранить их довэриэ. Но я лично намэрэн бороться за это всэми силами. Поэтому ценности надо нэ грузить на корабли, а прятать здэсь. Впрочем, кому милээ женэвскиэ кофэйни, тот, конэчно, может уэзжать в новую эмиграцию. А я никуда нэ поэду.
– Москва сдалась, товарищ начдив…
Перед Жадовым стоял растерянный боец его полка, ещё из тех, с кем они брали Таврический.
– Вот, телеграмма…
Жадов протянул руку, взял бланк. «Надо же. Всё рушится, а телеграф как обычно…» – мелькнула нелепая мысль.
– Ступай, Иван, – совсем не по-военному сказал Жадов красноармейцу. – Людей собери, кто не в охранении…
– Ага, – боец просветлел лицом. Верит, верит крепко, что начдив-15 Михаил Жадов придумает, что теперь делать. Ишь, побежал…
Жадов заставил себя войти в пустовавшую по летнему времени земскую школу, где разместился его штаб, с высоко поднятой головой и расправленными плечами. Мол, ничего страшного, командир ваш с вами и присутствия духа не теряет.
Яша Апфельберг полулежал на импровизированной койке, рядом, как всегда, сидела Даша.