Ник Перумов – Смута. Том 2 (страница 44)
– Тут, Владимир Ильич, дорогой, у нас никаких разногласий. Но пока мировой революции не случилось, нам надо разгромить беляков. Мой план предусматривает три этапа: сперва остановить их на подступах к Москве, затем окружить и разгромить их ударные части и, наконец, решительным преследованием покончить с белыми вообще. Для этого кроме ударной группы Егорова мы сосредоточиваем в самой Москве большую группировку войск – из числа мобилизованных и добровольцев. Старые полки неважно показали себя в последние недели.
– Когда же вы хотите наступать? Конница белых идёт прямо на Тулу!
– Как только они втянутся глубже и завяжутся бои на первой линии московской обороны. Беляки окружили наши дивизии, ну, а теперь наш черёд. Теперь окружать будем мы!..
– Прекрасно, Лев Давидович, но что вы предполагаете делать с военспецами? Ваше сообщение об измене в штабе Южфронта, признаться, внушает серьёзные опасения за исход всей операции!
– У нас в крепости до сих пор содержатся гвардейские офицеры, попавшие в плен ещё прошлой осенью. Предлагаю отобрать из их числа пополнение для новых дивизий.
– Погодитэ, Лэв Давыдовыч, но это жэ отъявлэнныэ контррэволюцинэры!
– Это, Иосиф Виссарионович, офицеры гвардии. Их семьи в основном здесь же, в столице. Большинство у нас в заложниках, в лагере. Вызовем добровольцев, тех, кто откажется, уведомим об ожидающей их близких судьбе. Вот, кстати, списки.
Шелест бумаг.
– Солонов Алексей Евлапьевич, гене
– Вера Солонова, Владимир Ильич. Была одно время близка нашему кружку, лет семь назад. Потом отошла от активной партработы.
– Да-да, именно! Помню её, помню… Значит, отошла? Ну что ж, кто отходит тот отходит. Примите, Лев Давидович, все меры к задержанию всех необходимых лиц.
– Не волнуйтесь, Владимир Ильич. У товарища Ягоды в этом большой опыт.
Седьмое июля Александровский полк встретил уже на станции Горбачёво. До Тулы – семьдесят восемь вёрст. В пути от Орла их бронепоезд даже ни разу не обстреляли, красные словно растаяли в ночи. И рельсы остались нетронуты.
– Заманивают, – уверенно заявил Петя Ниткин. С ним никто не стал спорить; собравшаяся на бронепоезде четвёрка бывших александровских кадетов, а ныне прапорщиков молчала.
– А может, и нет? – наконец пожал широкими плечами Севка. Покрутил обручальное кольцо на безымянном пальце – не привык ещё. – Может, и впрямь разбежались все?
– Эти не разбегутся, – сквозь зубы сказал Фёдор.
И точно – на станции бронепоезд уже ждали.
В бинокль хорошо были видны оборудованные позиции, перебегающие красноармейцы. Трёхдюймовки ударили с закрытых позиций – недолёт.
«Единая Россiя» подалась назад. Александровцы же, напротив, пошли вперёд.
Но опять же, пошли как умели – редкой цепью, короткими перебежками. Казалось невероятным, что эта горстка солдат способа опрокинуть засевших в глубоких траншеях красных; бронепоезд начал пристрелку, стараясь держаться подальше от встающих разрывов.
К свистящей рядом смерти нельзя привыкнуть. Можно лишь сжиться с ней, сделаться для врага «сложной мишенью» да полагаться на Господа.
Петя Ниткин в атаку всегда шёл с молитвой, бормотал себе под нос – а помнил он их множество. Лев Бобровский ругался. Севка просто и незамысловато кричал «ура», ну а Фёдор Солонов всегда молчал.
Ему первому надлежало выбрать цель. Его задача – свалить начальствующих на «той стороне», и крики тут – только помеха.
Артиллерия красных открыла огонь шрапнелью, и разрывы вспухали всё ближе – командовал батареей дельный артиллерист.
– Мы у них как на ладони, – подполз к Фёдору Ниткин. – Так наступать не можно! В обход надо.
Но Фёдор и сам видел, что надо. Орудия с бронепоезда старались нащупать пушки красных, но без наблюдателя сделать это удалось бы лишь по особой Господней милости.
– Не скапливаться, вторая рота! – гаркнул Фёдор, привставая. – Занять позицию! Вести огонь! Первая рота, за мной!..
Вид пятящихся, убегающих «беляков» вызывал в красных окопах бурю восторга. Вторая рота залегла, принявшись добросовестно осыпать противника беглым огнём.
– За речушкой у них батарея. – Лев Бобровский лучше всех умел на слух угадывать расположение вражеских орудий и почти никогда не ошибался.
Речушка Локна – даже не речушка, а, пожалуй, ручей, длинный и узкий пруд. Первая рота александровцев скорым шагом шла в обход, совсем рядом гремели разрывы, заглушая винтовочный треск.
Команду Фёдора, конечно, заметили. Но этого александровцы и ждали – пока красные разворачивали пулемёты, первая рота одним броском одолела последнюю сотню саженей, ворвавшись на батарею.
Фёдор Солонов терпеть не мог штыковые атаки. Были они, по его мнению, несусветной глупостью и признаком нерадения воинских начальников. Врага надо поражать с дистанции, чтобы он тебя не достал. А «грудь на грудь» – так только петухи бьются, вот и пускай.
Поэтому он сейчас с колена всаживал пулю за пулей в заметавшуюся прислугу. Кто-то упал; кто-то бросился бежать; и батарея совсем уже было оказалась в руках александровцев, но тут наперерез бегущим выскочил седоусый и седобородый командир, выстрелил в воздух, схватил за шиворот одного, толкнул другого, глоткой остановил третьего и четвёртого с пятым.
Дрогнувшие было батарейцы повернули, дружно наваливаясь на первую роту. Фёдор выцелил седобородого, но тут рядом с ним в землю ударила пуля, рука у него дрогнула, выстрел пропал даром.
Фёдор только и мог, что обругать себя последними словами.
Однако геройский порыв батарейцев длился недолго. Александровцы встретили их огнём «фёдоровок» в упор, гремел Севкин «гочкис», и на сей раз красные артиллеристы не выдержали. Их седой командир отходил последним и замешкался – Севка Воротников, изловчившись, прыгнул на него сбоку, сбил с ног, прижимая к земле.
Батарея красных замолчала, а затем послышалось громовое «ура!» и «Россия!» – наступали главные силы полка.
Пехота красных дрогнула и начала рассеиваться – грубо говоря, побежала.
– Ваше имя.
Седобородый, немолодой уже военный в красноармейской форме, но с явной офицерской выправкой стоял перед Аристовым спокойно, невидяще глядя сквозь командира александровцев.
– Станкевич, Антон Владимирович, – ровно ответил он.
Две Мишени отчего-то вздрогнул, как показалось Фёдору.
– Чин в русской императорской армии? Должность?
– Полковник. Старшинство с шестого октября десятого года. Командир 90-го Онежского пехотного полка.
– Должность у… у красных?
– Начдив-55.
– Полковник… командир онежцев… и вы стали служить инсургентам? Узурпаторам? Скажите, господин Станкевич, у вас, очевидно, семья в заложниках? Да, и садитесь, прошу вас.
– Благодарю. – Станкевич тяжело опустился на стул. Видно было, что Севка его изрядно помял. – Нет, сударь, моя семья не в заложниках. Я вступил в Красную армию совершенно добровольно и безо всякого принуждения.
У Константина Сергеевича закаменели скулы.
– Как прикажете вас понимать, господин – или товарищ? – Станкевич? Вы же потомственный дворянин, вы присягали государю!.. Многие офицеры пошли на службу красным по принуждению, под страхом смерти, под угрозой расстрела семей, но вы…
– Повторяю, я вступил добровольно, – с упрямым раздражением сказал старый полковник.
– Но почему?!
– Потому что я присягал России. Потому что я служил не человеку, а моей стране. Моей великой и несчастной стране. Я не «слуга государев», – в голосе Станкевича зазвучала издёвка, – не его камердинер. Я не присягал его ночную вазу выносить. А присягал защищать Родину.
– И каким же образом, – ледяным тоном осведомился Аристов, – вам удаётся её защищать, пребывая в рядах вооружённой банды инсургентов? И позвольте узнать, товарищ защитник Родины, что вы делали, пока мы, маньчжурцы, дрались под Ляояном? В каком тогда полку служили?
– В 102-м Вятском, – пожал плечами Станкевич. – Наш полк на маньчжурский театр не перебрасывался. Приказа не было.
– Не перебрасывался. Приказа не было. Как удобно! А рапорт о переводе в действующую армию вам, разумеется, лично государь не давал написать?
– Маньчжурия не есть моя Родина, – отрезал пленный. – Что мы там забыли, за Амуром, в Китае? Своей земли мало? У себя сперва порядок навели бы!
– Есть такое хорошее высказывание, что воевать крайне желательно малой кровью и на чужой территории, – проговорил Аристов. – Если уж выбирать, какому городу гореть – Ляояну или Владивостоку, я предпочту первый. Ну, а вы, похоже, выбрали бы второй.
– Зато теперь по вашей милости пол-России полыхает! – не выдержал Станкевич. – Наконец-то к власти пришли люди, которые не ради дворцов на Лазурном берегу, не ради кутежей в Баден-Бадене, а ради простого человека!..
– Которые ради простого человека запретили торговлю, ввели жесткую диктатуру, разогнали все политические партии, кроме одной-единственной, своей собственной, закрыли все газеты, кроме своих?..
– Всё это временные меры. Издержки перехода отсталой, неграмотной и нищей страны к новому, справедливому обществу.
– А «чрезвычайки», расстрелы «по классовому признаку», заложничество – это тоже путь к справедливости? – осведомился Две Мишени.
Спор этот шёл в классной комнате недавно выстроенной в Горбачёво земской школы. По стенам молча стояли александровцы – и вчерашние кадеты, и те, кто присоединился к полку совсем недавно.