Ник Перумов – Смута. Том 1 (страница 91)

– Какой, к чёртовой матери, успех?! – резко перебил шпика Аристов. – Какой успех?! Взрыв государева дворца? Цареубийство?! Думайте, о чём говорите, сударь, не знаю вашего имени, пока я не вызвал вас на дуэль!

– Не горячитесь, подполковник. Разумеется, никакого взрыва бы не последовало. Подвалы дворца давно перекрыты, хода туда и оттуда нет. Господ «тоннельщиков» взяли бы, едва они начали устанавливать свою адскую машину. Не думайте, подполковник, что если Охранное отделение и лично Сергей Васильевич Зубатов вам не ответили, то ваши «отношения» никто не прочитал и не принял во внимание.

– Сергей Васильевич же давно в отставке? – удивился Немировский.

– Для кого – в отставке, а для кого – и нет, – штатский усмехнулся. – Так вот, признаю, о тоннелях мы и впрямь не подумали. Тут вы, господин подполковник, поистине молодец. Но затем полезли, куда вас никто не просил, и чего от вас никто не ожидал… и сорвали нам всю операцию. Боевые группы эсдеков получили сигнал не об успехе, а о провале и успели уйти на дно. Мы знаем далеко не о всех их конспиративных квартирах и прочих норах. Мы-то как раз и рассчитывали выманить их всех – а для этого во дворце был бы подорван дымовой заряд, распущены панические слухи… Но тут вмешались вы с вашей госпожой Шульц и испортили нам всю операцию!

На скулах Аристова заиграли желваки.

– История красивая, – медленно сказал он. – Дмитрий Павлович, прошу вашего внимания. Официально заявляю, что, по моему мнению, господин статский советник, так и не посчитавший нужным представиться, попросту врёт, как тот самый сивый мерин. Его ведомство упустило и проспало всё и вся, потеряло нити, ведущие к самым отчаянным и решительным противникам существующего государственного строя и России, а теперь делает хорошую мину при плохой игре, пытаясь представить себя этакими всезнающими, всё предусмотревшими мастерами большой игры.

– Вы забываетесь, подполковник! – яростно зашипел штатский.

– Забываюсь? А почему эсдеки, опаснейшие бомбисты и террористы, преспокойно разгуливают по столице, чуть что – безо всяких препон её покидают, отсиживаются за Сестрой в Финляндии, словно это какая-нибудь Швейцария, в полной безопасности? В Швейцарии они, кстати, тоже отсиживаются. Вас никогда не интересовало, на чьи деньги? Почему после зимних событий актив большевицкой партии по-прежнему на свободе, а арестованы лишь мелкие сошки? Кто их прикрывает, господин статский советник, кто и зачем? Кому нужна эта «карликовая» и «совершенно не опасная партия», кто держит их в качестве очень удобного пугала в аппаратных играх?

Две Мишени сейчас во многом импровизировал, но вид внезапно побледневшего и сделавшегося очень серьёзным штатского доказывал правоту подполковника.

– Вам не следует рассуждать о подобных материях, это не ваша компетенция, господин Аристов.

– Моя компетенция – учить моих кадет. А ещё – не допускать никакого вреда особе государя императора, под чьим портретом мы имеем честь заседать. Кончайте ваши игры, господин статский советник. Допрашивайте попавших вам в руки боевиков. Разгромите всю сеть эсдеков. Заодно и их ближайших друзей, левых эсеров…

– Кого-кого? – искренне удивился шпик, и Две Мишени ругнулся про себя – никаких «левых эсеров» пока ещё и в помине не было, они возникнут только в 1917 году совсем иного временного потока.

– Социалистов-революционеров, я хотел сказать. Такие же левые, как и сами эсдеки.

– Что нам делать, мы решим уж как-нибудь сами.

– Как-нибудь не надо. Надо как следует.

Штатский поджал губы.

– Вы что же, не понимаете, – сказал он вдруг плаксиво, – что вы наделали своей подземной стрельбой?

– Повторяю свой вопрос. Было бы лучше, если бы террористы донесли свой груз до подвалов резиденции Его Величества?

– Они бы не донесли, – упрямо стоял на своём шпик.

– Стрижено – кошено, – вздохнул Две Мишени.

Немировский помолчал и поднялся.

– Господа. Ссориться нам незачем, мы делаем одно дело. Но вы, господин статский советник, не должны обвинять моих офицеров и наставников. Они выполняли свой долг, и выполняли его так, как считали наилучшим. Вам следовало бы не запираться в своей «башне с окнами цветными», как писал наш поэт Бальмонт, а действительно отвечать на поданные отношения. Насколько я могу понять, инцидент исчерпан? Острые слова сказаны, пар, так сказать, выпущен, можно двигаться дальше?

Штатский нехотя поднялся, раздражённо захлопнул так и не пригодившуюся, считай, папку.

– Я вас только попрошу, господин подполковник, – никаких больше самостоятельных действий, хорошо? Снеситесь с Охранным отделением. Вы вот геройствовали, а нам теперь этих эсдеков снова ловить по всей России и Европе…

– Так вы их ни здесь, ни там не ловите, – пожал плечами Аристов. – А если и ловите, так почти сразу и выпускаете. Или отправляете в смешные ссылки, откуда они немедленно и успешно сбегают. Вы не задумывались, господин статский советник, почему усилия ваши пропадают, считай, втуне?

– Потому что Россия – страна европейская и гуманная, – резко ответил штатский. – Потому что у нас суд присяжных, который раз за разом оправдывает бомбистов или, по крайней мере, спасает многих из них от петли. Военно-полевые суды, как вам известно, подполковник, хоть и введены вновь после зимней смуты, но, к сожалению, своих эсдеки всякий раз умеют вытащить в суды общей юрисдикции. К сожалению, замечу я. Но – мы верные слуги государевы и выполняем приказы. Работаем так, как можем.

– Тогда не мешайте работать тем, кто не связан подобными ограничениями. – Аристов в упор смотрел на советника. – Вы понимаете, сударь? Не ме-шай-те. Террор – он работает в обе стороны, не так ли?

– Этих фанатиков вы не запугаете, – не сдался штатский. – Им чем больше «жертвою павших в борьбе роковой», тем лучше. Вербуют новых прекраснодушных идиотов.

– Но уж раненых-то, попавших к вам живыми, вы, я надеюсь, не выпустите?

– Не выпустим, – впервые на лице чиновника появилось нечто, похожее на человеческую улыбку. – Для публики они все погибли. Будут долгое время валяться по тюремным госпиталям, под особым надзором. А когда поправятся – по государеву указу поедут далеко-далеко за Туруханск, так далеко, что и представить трудно. В каторжные работы.

– Что ж, это уже что-то, – кивнул Две Мишени. – Хотя лучше было бы их повесить – за посягательство на августейшую особу. В Маньчжурии я если чему-то и научился, так лишь тому, что убитый солдат противника уже никогда не станет в тебя стрелять. Даже если на его место встанет новый.

– Оставим эти софизмы, – поморщился штатский. – Я сказал всё, что хотел, господин подполковник. Не предпринимайте более никаких акций. Прошу вас, ваше превосходительство господин генерал, – удержите ваших офицеров от, возможно, патриотических и верноподданнических поступков, оборачивающихся, увы, изрядными проторями в областях, кои не сразу заметны.

– Мы примем к сведению вашу просьбу, господин советник, – холодно ответил Немировский, вставая. – Не смею более вас задерживать.

Штатский поднялся.

– Будет жаль, ваше превосходительство, если всё моё красноречие пропадёт даром.

– Могу вас заверить, господин советник, – отнюдь не пропадёт.

Господин советник вновь поморщился, словно раскусив лимон, но ничего говорить уже не стал. Молча поднялся, поклонился и вышел вон.

– Мы с вами, Константин Сергеевич, как заправские бандиты теперь. Перо в бок – и в дамках, так, кажется, у них говорят?

– А какой же был выход, государыня моя, Ирина Ивановна?

– Никакого, – вздохнула оная государыня. – Но всё равно – не сложат господа эсдеки два и два? Не подвергнем ли мы опасности юную m-lle Солонову?

– Нет. Объявлено, что инсургенты подорвались на собственных бомбах. Тела родственникам не выданы, захоронены в безымянных могилах, хоть и по церковному обряду. Тех, кто выжил, будут долго держать по разным тюрьмам, потом отправят на каторгу, причём на особую, за Полярным кругом, так далеко, что не враз сбежишь.

– Надеюсь, – покивала Ирина Ивановна. – Потому что как подумаешь, какими потоками крови эти поборники свободы и справедливости зальют Россию, так и впрямь – уж лучше перо в бок. Грех нам на душу, но другие зато уцелеют.

– Такова уж наша русская особенность – непременно нам надо посомневаться. Твари ли мы дрожащие или право имеем. А есть моменты, когда сомневаться нельзя. Эсдеки эти да эсеры-бомбисты – они хуже врага внешнего, хуже тех же японцев. Те были честным неприятелем, не больше. А эти… нет, Ирина Ивановна, голубушка, – не надо сомневаться. Честное слово, думаю, Господь нас и впрямь отметил и на нас долг особый возложил…

– Ох, уж не в гордыню ли впадаете, Константин Сергеевич?

– Может, и впадаю. А только верю я, что без Его промысла ничего бы этого не случилось. А потому и пойдём мы дорожкой этой до конца.

– До конца… – повторила Ирина Ивановна. – Несомненно. Интересно только, что теперь эти эсдеки сделают?

– Что сделают? А вот это мы и узнаем от юной госпожи Солоновой. Если, конечно, она не решит куда-нибудь срочно уехать…

– Ино ещё побредём, – ответила Ирина Ивановна цитатой из протопопа Аввакума.

Подполковник помолчал, потом улыбнулся.

– Ино побредём, да.

…Однако Вера Солонова наотрез отказалась куда бы то ни было уезжать. Она с зимы брала уроки стрельбы, а теперь открылась матери Анне Степановне. Та с нянюшкой были шокированы, но полковник Солонов новое увлечение дочери горячо одобрил. Всё лучше, чем стихи модных поэтов.