Ник Перумов – Смута. Том 1 (страница 24)

Кондрат Матвеев, казалось, совсем растерялся. Замигал, глядя на золотой кружок пятнадцатирублёвого империала, а потом неловко поклонился.

– Б-благодарствую… В-ваше Величество…

– Ступай, – в третий раз повторил самодержец. – Проводите его и остальных через посты, господин капитан. Вы что-то хотите сказать, господин полковник? Вы…

– Генерального штаба полковник Ковалевский, Ваше Императорское Величество! Начальник 44-го Камчатского полка, откомандирован в столицу для назначения на должность начштаба дивизии…

– Достаточно, – прервал государь. – Что хотели сказать, полковник? Вижу, вы не робкого десятка, как и солдат этот.

– Виноват, Ваше Императорское Величество! Хотел лишь высказать мнение, что щадить бунтовщиков нельзя. Каждый отпущенный мятежник не милость вашу, государь, вспоминать будет, а рассказывать, как ловко он тут всех обманул, вокруг пальца обвёл; и другим накажет ничего не бояться!.. В пятом году, государь, на Транссибе, как десяток зачинщиков вздёрнули по приговорам военно-полевых судов, так всё и кончилось!..

Ковалевский страшно разволновался; лицо его, одутловатое, некрасивое, с огромным носом, стало совершенно багровым.

– Должно нам порой миловать и виноватых, – остановил его император. – Но вас, полковник, я понял. Каждый исполнит свой долг наилучшим образом, помоги нам Господь.

Государь направился к выходу; офицеры вновь вскочили.

– А вы, полковник Аристов, – обернулся Александр Александрович, – благоволите пожаловать потом к нам, коли труды ратные вам позволят…

И с этими словами шагнул через порог.

«…Решил, что стану записывать каждый день, и как можно более подробно. Итак, после взятия Черняковиц мы подошли к окраинам Пскова – городским выгонам и огородам. Весь личный состав развернулся в боевые порядки; на правом фланге лейб-казаки и гвардионцы; в центре мы, александровские кадеты, 1-я и 2-я роты, с оставлением 3-й в резерве. Слева от нас – «павлоны» и другие юнкера, с ними гражданские добровольцы и армейские чины.

Впрочем, гражданских почти уже не оставалось. Две Мишени предложил назвать наш отряд Добровольческой армией – явно оттуда; слова его тотчас подхватили, Государю тоже понравилось.

Так мы все сделались добровольцами. И это было странно. Как же так? Ведь с нами сам император, законная власть, помазанник Божий; какие ж мы добровольцы? Мы исполняем свой долг, мы верны ему; так отчего же?

А потом по вагонам нашим молнией разнеслись слова Государя с военного совета: “Русская армия с народом русским не воюет. Даже если народ этот впал в прельщение”.

Сперва я грешным делом подумал, что Его Величество ошибается. Приходилось, и не раз, армии вмешиваться, подавляя бунты. Да и мы сами, александровские кадеты, крепко помнили события 1908 года, когда были мальками, младшим возрастом, седьмой ротой. Что ж тогда происходило? В кого мы стреляли, мы и другие защитники престола?

Но потом я осознал, что ошибаюсь. Мы стреляли в мятежников, но мы не воевали. Черта, проведённая пред нами, была совершенно чёткой. Конечно, ещё Макиавелли изрёк, что “нельзя назвать и доблестью убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокость и нечестивость”, однако он же добавлял – “говорят, что лучше всего, когда боятся и любят одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж приходится выбирать, то надёжнее выбрать страх”.

А чтобы внушить страх, нам следовало стать чем-то иным. И мы стали – Добровольческой армией. Государь не отдавал нам приказа; мы сами взялись за оружие для защиты его и России; мы не старая армия, что служит для поражения врагов Отечества, врагов внешних; мы те, кто добровольно взял на себя тяжкий и неблагодарный труд врачевания открытых ран.

И зачастую единственный способ спасти жизнь больному – это иссечь поражённое гангреной.

Однако я отвлёкся.

Следом за нашими цепями двигались бронепоезда, где размещался резерв. Мятежники открыли пальбу, едва завидев наше приближение, однако сделали это слишком рано, и мы залегли, избегнув существенных потерь. Бронепоезда вели артиллерийский обстрел неприятеля шрапнелями; наш правый фланг совершил обходной манёвр, столкнувшись на окраине с полуротой запасников, коих обратил в бегство несколькими залпами.

Полуохваченный неприятель, подвергаясь также давлению с фронта, не выдержал нашей атаки и отступил глубже в городские кварталы, заняв свои казармы. Его артиллерия усердно обстреливала наши бронепоезда, но, к счастью, не добилась ни одного прямого попадания.

Наш центр атаковал непосредственно казармы. Мятежники энергично отстреливались из окон, и Две Мишени приказал нам остановиться, связывая противника боем до тех пор, пока остальные части нашего боевого порядка не закончат фланговый манёвр.

Когда же это произошло, бунтовщики поспешили оставить казармы, отойдя к центру города. Юнкера попытались их преследовать, однако натолкнулись на упорное сопротивление, огонь выкаченных на картечь орудий и очереди пулемётов, расположенных на возвышенных местах. Артиллерия бронепоездов не могла вести точный огонь вслепую, без корректировки, мы же лёгких пушек были лишены.

Наступление наше поневоле остановилось.

Несчастные обыватели города разбегались в ужасе, осыпая ругательствами и нас, и наших противников.

Тем не менее нам удалось оттеснить мятежников от железной дороги и занять вокзал. Развилка на Дно была, увы, разобрана, стрелки наспех подорваны, и всё это требовало изрядного ремонта.

К ночи бой прекратился сам собой. В наших руках остались полковые казармы и склады, вокзал и городские кварталы от Псковы до Бастионной улицы. Неприятель отступил в Старый город, за древнюю крепостную стену. Мы рассчитывали на помощь Псковского кадетского корпуса, но тамошние офицеры, к нашему полному разочарованию, похоже, “хранили нейтралитет”.

Именно тогда мы и получили известия о случившемся в Петербурге…»

Глава 2

Петербург,

1–7 ноября 1914 года

Зал Таврического дворца был забит битком. Кто-то сидел, но громадное большинство стояло, буквально на плечах друг у друга. Плавал дым цигарок и самокруток и куда более дорогих папирос – из разгромленных табачных лавок. Все вооружены до зубов: солдаты, матросы, непонятные личности в гражданском; тут и там мелькали кожаные куртки, словно униформа какой-то новой части.

К делегатам Петросовета присоединились какие-то новые, из окрестностей столицы. Больше того, за ночь и утро приехали даже какие-то «товарищи» из самой Москвы, привезли добрые вести – Первопрестольная почти без боя вся оказалась в руках городского комитета большевиков.

Всё это комиссар Михаил Жадов поспешно пересказывал холодно молчавшей госпоже – то есть, простите, товарищу – Ирине Ивановне Шульц.

Холодное молчание она хранила почти всё время со вчерашнего дня, когда пало Временное собрание и власть, как было объявлено, вся перешла к Петербургскому совету рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.

И, несмотря на все попытки товарища комиссара, отвечала неизменно чётко, конкретно, но донельзя лаконично, а голос её заморозил бы, наверное, всю Неву до самой Ладоги.

И вот сейчас, когда вот-вот должно было начаться «историческое заседание», комиссар не выдержал.

– Товарищ Ирина! Ирина Ивановна! Ну ей же Богу, ну что же вы злитесь-то на меня так? За те слова, про жену, да? Ну так не стерпел я, душа горела, не выдержал, как этот полковник вас полоскать начал!.. Врезал вот ему, гаду, с чувством врезал! И ещё б дал!.. Любил я подраться в молодости, да и сейчас ещё могу… Ирина Ивановна! Ну что ж вы так, за что ж вы меня…

– Товарищ Михаил, – ледяным тоном перебила Ирина Ивановна. – Вам знакомо такое выражение: «Месть – это блюдо, которое подают холодным»? Чего вы добились? Этот «полковник Мельников», кем бы ни был он в действительности, явно важная шишка в Петросовете, так?

– Так… – убитым голосом признался комиссар.

– И он, смею уверить, ничего вам не забудет и не простит. Да и мне тоже.

– Так что ж мне, терпеть надо было, что ли?! Когда он о вас так…

– Вы показали своё слабое место, товарищ Михаил. Оказалось, что, оскорбляя – или думая, что оскорбляя, – меня, можно вынудить вас на необдуманные поступки. Зачем вы придумали про «жену»? Сказали б: «Кто порочит моего бойца, неважно, какого пола, тот порочит нашу великую революцию, а кто порочит нашу великую революцию, того надо…»

Она не договорила.

Зашумел, зашевелился, всколыхнулся, подобно морю, зал, качнулись штыки – очень многие так и стояли, с винтовками на ремне.

К центральной трибуне пробиралась группа людей.

Пространство меж окон, там, где ещё совсем недавно висел огромный парадный портрет императора, теперь затягивала кумачовая бязь, по ней белыми буквами бежало:

«Смерть буржуазии! Да здравствуют Советы!»

– Надо же, – негромко сказала Ирина Ивановна, глядя на лозунг. – Эк торопятся-то…

– Кто торопится? С чем торопится? – Михаил Жадов явно обрадовался сменившейся теме.

– Гляньте, как написано.

– А что?.. А, ну да, с ошибками. «Буржуазiи» должно быть, а в «Совѣты» – ять…

– Да нет, не с ошибками, теперь так писать будем… Я и говорю – торопятся, ох, как торопятся. Но неужели же…

– О чём вы, товарищ Ирина?

Она отмахнулась.

– Глядите, товарищ комиссар, – вон они! Благоев, Ульянов, Троцкий, Зиновьев!..