Ник Перумов – Остров Крови (страница 73)
…Молли приходила в себя медленно и мучительно. Жгучая пустота на месте магии – ох, вернётся ли?
И на неё сразу обрушилась масса всего – звуки, запахи, чувства, осознание.
Жуткая птица перед ними, маска, как и у Нетопыря, а за ней – что-то совершенно иное, чужое, жуткое.
Неживое.
Прямо перед нею, выпрямившись, стояла госпожа Старшая. Стоять-то стояла, прямая-то прямая, да только видно, что из последних сил. Даже нет, себя сжигая, стояла.
– Кар-р, – сердито сказал ворон. И повернулся, словно указывая на что-то за спиной Анеи подъятым крылом.
Но даже ещё допрежь того, как Молли повернулась сама взглянуть, там раздалось глухое рычание. Глухое, низкое, от которого всё вокруг дрожит мелкой дрожью.
– Карр! – зло и недовольно бросила чёрная птица.
Обернулась и Анея Вольховна, да тоже обмерла.
Ни единого сучка не хрустнуло, ни единой ветки не шелохнулось, но из зарослей выше по склону бесшумно и величественно выплывала огромная коричневая туша о четырёх лапах. Поблёскивает сыто густой мех, насторожены маленькие круглые уши, а глаза смотрят, в отличие от слепых бельм ворона, прямо и пронзающе.
Похож как на её Медведя! Да только не её…
Не кланялась Анея Вольховна, внучка Змиева, Полозова правнучка, посланнику Врана. А вот медведю, в ком пожаловал сюда сам Зверь Земли, поклонилась низко, в пояс, рукой касаясь камней под ногами.
Медведь мягко не подошёл даже, проплыл к недвижной Предславе. Низко-низко склонился над застывшим и всё равно красивым даже в смерти лицом. Из ноздрей вырвался парок, алая пасть приоткрылась.
– Карр! – возмутился ворон, гневно захлопав крыльями. Куда, дескать?! Не твоё это уже, моё!
Верно, подумала Анея. К её годам и с ее-то жизнью к смерти привыкаешь, видишь в ней часть великого круга, где-то жестокого, где-то необходимого. Один только Полоз великий да Змей Полозович, что человеком обернуться сумел да к людям ушёл, ну и остальные Звери смерти неподвластны. А люди – все её. Даже дед, уж всем чародеям чародей, и то не мог свыше людям предназначенного оказаться, выше смерти встать, хоть и без того великий век прожил, долгий-предолгий – даже ему уйти пришлось, к Зверям вернуться.
Будет Анея печалиться, станет горевать по сестре младшей, любимой, кого в люльке качала да на лужок гулять выводила. Таково сердце человечье, такова природа наша. А чародейка склонится перед Враном Великим да попросит, чтобы не обижал Предславу в тёмной его юдоли, во владениях подземных, чтобы хоть иногда да позволял во снах к родным наведаться, словом перемолвиться, совет подать иль от беды остеречь.
А она ворону не поклонилась даже! Зато Медведю почёт и уважение выказала. Обидчив Вран, может не понравиться ему такое; осторожнее людям со Зверьми надлежит. Как же могла она так…
Медведь поднял лобастую голову, в упор взглянул на ворона. Прокатилась по-над камнями незримая волна, точно вешние воды, из берегов вышедшие.
Были в них и первоцветы, и набухающие почки, и щебет птиц над гнездовьями, и утята, за матерью следующие в первый свой заплыв, и колосящиеся хлеба, и песни косарей да жниц, и вкусный хруст мельничных жерновов, свежую тёплую муку мелящих.
И шелест осенних листьев ощущался в ней, отзываясь не грустью, но радостью – наступил вечер года, трудились деревья, тянулись к солнцу, удлинялись ветки, глубже уходили корни, нелегка была работа, пора и отдохнуть, поспать, когда лягут снега.
И дыхание зимы, но не мертвящей, всё замораживающей, но тоже – весёлой и радостной, ибо когда ценишь тепло домашнего очага и семейный покой, как не под завывание вьюги?..
Всё это прокатилось, перелившись, словно вода через запруду.
Жизнь! Всюду жизнь, и в смерти тоже.
«Моё! – настаивал Вран. – Ибо таков порядок».
«Да, – соглашался Медведь. – Но она – другая. В ней кровь Полоза».
Голоса Зверей, конечно, только чудились замершей Анее. Уже в её собственных мыслях Медведь говорил негромким глубоким басом, а Вран – напротив, резким высоким голосом, словно бы не мужским и не женским.
Наверное, потому, что Врана никто не любит, как и Нетопыря. Боятся, да, но не любят.
А может, ничего такого Звери друг другу и не говорили?
Только Медведь подался вперёд и положил лапу на грудь Предславе.
Отчаянная надежда шевельнулась в Анее, детская, старая – ведь бывает же так в сказках, брызнул мёртвой водою, закрылись раны, брызнул живой – и встал герой, как от сна пробудился!..
Медведь словно почувствовал, вскинул голову, взглянул на Анею сочувственно и чуть ли не виновато. Вздохнул и вновь обратился к ворону:
«Отпусти. Добром».
«О! – обиделся Вран. – А то что?!»
Медведь не сердился. Он огромный и сильный, он несёт на себе всю землю, всех на ней живущих.
Он просто вздохнул, и лапа его чуть сильнее нажала Предславе на грудь.
Туманный образ поднялся над телом павшей волшебницы, и это была та самая Седая, что столько лет наводила страх на всё, лежащее к югу от Карн Дреда.
«Видишь? – по-прежнему беззлобно сказал Медведь. – Она моя. Кровь Полоза. Преобразилась. Должна быть со мной».
Ворон раскрыл широко клюв, закаркал возмущённо.
«Порядок! – слышалось в нём Анее. – Закон! Вековечное правило…»
«Да уймись ты, – негромко и с сожалением заметил Медведь. – Всё злишься, всё злобишься, брат, скоро совсем как Нетопырь сделаешься».
Нетопырь.
Анея не знала, что именно сказали друг другу Звери, вернее, их посланцы, их отражения – но вот это слово распознала точно.
Конечно, это было не слово. Образ, видение, ощущение – но точное и недвусмысленное.
Нетопырь.
Не говорила о нём старая Анея юной своей ученице, да и сама старалась вспоминать пореже. Не говорила, не вспоминала, пока не очутились они с ним лицом к лицу здесь, на Острове Крови. Никто не знал, где он обитает, никто не знал, какой в точности магией владеет…
К нему не обращались ведуны русских земель, к единственному из всех Зверей. Он не вредил, нет. Но он никогда и не помогал, в отличие от того же Врана. Вран суров, обидчив, своего не уступит, но с правильным словом и подходом…
А сейчас – Нетопырь[19].
Однако Нетопырь – Нетопырём, был он тут, да сейчас его нет. А есть два Зверя – даже три! – глядящие друг на друга глазами своих посланцев.
Медведь выразительно мотнул головой, указывая на вставший рядом с ним призрак Седой.
Ворон не менее выразительно голову нагнул, вытянул вдруг лапу, совершенно по-человечески раскрывая когтистые пальцы, и словно потянул на себя незримую сеть; тень Предславы в медвежьем облике качнулась и, упираясь лапами, тем не менее заскользила прямо ко Врану.
Бестелесный взгляд столкнулся с Анеей.
«Прощай, сестрица».
– Нет! Постой, Вран Великий, постой, подземных пределов господин! – сухо перестукнулись висящие на груди Анеи деревянные обереги. Сама творила-резала, сама руны чертила, сама заклинала – светлым солнышком и серебристой луною.
– Постой, великий, погоди. – Она встала на одно колено, но смотрела прямо в слепые глаза страшной птице. – От вас наш род тянется, ваша кровь в жилах наших. Вам она принадлежит. Не зря сестра моя медведицей оборотиться могла. Полоз прославленный наш прадед, да вишь, как природа его обернулась! Медвежьей натурой. Зачем же тебе на пути предназначенного становиться?
Раньше Анее случалось обмирать от ужаса, так обращаясь к Зверям, ко многим, кроме Медведя, Кракена да ещё Жар-Птицы. И уж особенно ко Врану, мёртвых упромысливающему. А сейчас – всё, потерялся тот страх, пропал, как и не бывало его.
Ворон склонил голову набок, вгляделся пристально в дерзкую, и Анея Вольховна ощутила, как отнимаются у неё и руки и ноги, как вползает в них холод, лёд посмертия, страшный мороз, от которого застывает навеки кровь и пресекается дыхание.
Любую жизнь может забрать Вран, коль того пожелает.
Грозно и низко зарычал громадный Медведь за спиной старой волшебницы.
…Любую жизнь может забрать Вран, коль того пожелает и коль ему никто не воспрепятствует.
И вновь почудилось ей, что слышится ей голос Зверя Земли, всё такой же низкий, но теперь уже и грозный:
«Своё забирай, да помни, что не мучителем к тебе приходящих поставлен, но мудрым утешителем, тем, кто поможет, кто подскажет, как им самим, с жизнью расставшимся, другим, живущим, подмогу дать!»
Вран замер.
«Что же ты, братец старшой, вот так хочешь силой у меня моё взять? Без слова, без меры, без выкупа?»
«Какой же тебе выкуп надобен?!» – рос и рос гнев в рыке Зверя Земли.
«Не будет тебе выкупа», – вдруг раздался третий голос, такой, что замерли, разом оборотившись к морю, и Медведь, и Ворон.