Ник Перумов – Некроманты (страница 50)

И он встал на одно колено, преграждая путь девушке, потянулся к краю юбки, с деловым видом чуть приподнял кружево.

– Я же сказала, мне не нужны туфли… – Голос Аны задрожал, изменился. Она наклонилась к Айвану и прошептала низким, взрослым голосом ему еще раз, в самое ухо: – Не надо. Это разобьет ему сердце. Мне не нужны туфли. Я буду тебе хорошей сестрой и так.

И никто не знает, каких сил стоило Айвану сдержаться и спросить:

– Тебе не нужны туфли, потому что у тебя нет ног? У призраков же не бывает ног.

Рука его прошила вязкую холодную пустоту там, где под юбкой должны быть теплые девичьи колени. Ана зашипела, как брошенный на печку снег, и отпрянула от мужчины. Он толкнул ее на диван.

Из девичьего рта метнулся длинный раздвоенный язык и спрятался, снежная дева из зимнего леса и страшный призрак из ночных кошмаров Айвана, увиденный вчера, слились воедино в лице юной красавицы. Каждая проступала в ней, и каждая плакала. И у него не было сил сопротивляться. Пожертвованный глаз работал – нежить ничего не могла сделать Айвану, и даже больше: сейчас часть ее, маленькая нимфетка, была практически в его власти, и это ему нравилось. Еще мгновение – и эта схватка человека и демона стала бы победой мужского над женским, но кожа Аны изменила цвет, засияла, три огонька засветились в глубине зрачков, и резкая боль пронзила затылок Айвана. Не магия, удар по голове заставил мужчину потерять сознание. Хорошо, что ненадолго. Он ощутил запах паленой шерсти, когда очнулся. Погасший подсвечник валялся тут же, на полу.

– Ана, открой! Открой! – Мишу настойчиво стучал в дверь в конце коридора. Слышно было, что он даже пытался ее высадить. Мальчишка, саданувший родного брата канделябром, сейчас рвался к своей любимой ведьме. Он же за честь ее заступился. Спас. Айван усмехнулся было, но холодный липкий пот выступил у него на лбу, и даже боль в голове не заглушила ужаса. Шорохи. Снова шорохи, шаги и вздохи, которых он не слышал уже полгода.

Старший брат поспешил к младшему: тот не знает, с чем столкнется, когда нежить откроет дверь. Собственная неуязвимость придавала сил, когда тело не очень-то слушалось. Мишу уже вырвал дверную ручку вместе с доской, когда Айван подошел. Тот и не заметил брата. Зато из пролома со свистом вылетел холодный белый воздух: снежная пыль и зимний свет ударили Мишу в живот с такой силой, что он отлетел к стене, прямо на руки брата. Тут же двери распахнулись уже сами.

– Ана, нет! Моя Ана! – зарыдал Мишу. У порога, заваленного снегом, в той же легкой одежде, в которой еще час назад она гуляла по саду, девушка лежала ничком, уткнувшись лицом в снег. И холод, совсем не зимний холод, заставил братьев отступить на шаг.

Все в комнате было заметено сугробами. Шапки снега лежали такие высокие, какие бывают лишь в самом сердце зимы. Эти завалы снега и иглы льда, похоже, служили Ане постелью и домом. Ее силуэт угадывался в кровати-сугробе, заснеженные кочки – кресло и стол. Но дальше, дальше, там, где должна была быть стена с окном, ничего не было. Пустота, из которой дул ледяной ветер.

– Ана! – Мишу вырвался из рук брата и бросился к невесте, обнял, перевернул. Краски жизни уходили с ее нежной кожи. Их присыпал снег, шедший прямо с потолка. На руках у жениха девушка стала белой, как полотно, а потом хоровод снежинок уже играл на безжизненном теле. В животе Аны торчало что-то вроде кинжала. Она держалась за него обеими руками, то ли втыкая оружие в плоть, то ли пытаясь вынуть. Но вокруг раны зиял черный, выжженный огнем круг. Такими же черными головешками стали и руки маленькой красавицы. – О, Ана! Любимая, зачем? Зачем? – спрашивал брат, надеясь на ответ, и целовал девушку, словно это могло ее оживить.

– Это сэппуку! – неожиданно понял Айван. – Женское харакири, и вместо меча – распятие. Брат, твоя невеста – демон. Снежная дева. Юкки-она. Оставь ее!

Но, конечно, брат не слышал. Он почувствовал лишь, что обугленные руки-головешки обвивают его, как щупальца, прижимают так, что нечем дышать и ребра трещат. Что холодные губы мертвой невесты впиваются в него, легкие сводит от холода, но даже кашель замерзает, иглы холода пронзают гортань. Ана открыла глаза, раскосые глаза без зрачков – на Мишу посмотрело иное существо. И уже у человека не осталось сил сопротивляться.

Но все закончилось в один момент: Айван схватил ее за волосы и оттащил от брата. Повинуясь силе заклинания, снежная дева не могла даже тронуть мужчину, но он поклялся бы на чем и чем угодно, что демон вдруг сам оттолкнул Мишу. Нет, несчастный не умер. Зайдясь в сухом кашле, он, выпучив глаза, смотрел на то, как его возлюбленная безвольно, словно игрушка, замирает под рукой брата. Только смотрит своими огромными нечеловеческими глазами, и упругие локоны девушки почему-то распрямляются, превращаясь в длинные черные прямые шелковые пряди. Они стелются, растут до самой земли, закрывая белоснежную, слишком белоснежную кожу груди, черноту обгоревших рук, шелк платья. И ветер из пустоты за ее спиной раздувает пряди, они тянутся к Мишу, но он смотрит только на изменившееся лицо любимой и крупные слезы на этом белом лице.

– Прочь! – Выкрик Айвана прогнал морок. Он резко отшвырнул девицу с ее космами. – Прочь в свою бездну! – И та полетела, как тряпичная кукла…

– Каждый раз после трубки опия последнее, что я вижу, – как она летит в лапы безликого клерка в холодную пустоту. Такая маленькая, такая красивая, моя Ана… – признавался Мишу брату много раз. – Потом я просыпаюсь, а ты сидишь рядом и греешь руки у дымного камина в курильне. Зачем ты вмешался, брат? Пусть бы я умер тогда, на белом снегу, рядом с ней. Или через полгода, когда бы она высосала из меня жизнь у церкви. Но я был бы с ней, я бы умер счастливым. Нет, я бы еще полгода жил счастливым. – Выцветшие от горя и опия глаза Мишу смотрели без упрека. Он просто мечтал. – Знаю, ты не виноват, а я тряпка. Но жить без нее… Если б было что отдать, я бы отдал за возможность снова… – Мишу никогда не заканчивал этой фразы.

…Почти пять лет прошло с той ночи, когда проклятые призраки наконец исчезли из дома братьев. Мишу тогда потерял сознание, а Айван отчетливо помнил все подробности: оторвав девку от брата, он выкинул ее прочь, в ту черноту, что ее породила. И в снежном вихре, этом рыке бездны, он тоже увидел высокую худую фигуру без лица. Силуэт из сгустка тьмы, омываемый нетающим роем снежных хлопьев, протянул длиннющие руки к девице, утягивая ее в свой мир. Но Мишу не видел, а Айван заметил, как обугленное распятие взлетело вверх, подкинутое одной из змеящихся прядей ведьмы. И в тот момент, когда руки-плети из снега уже смыкались над девой, металл вошел ей в живот и прядь, как живая, направила его слева направо и вверх. Крови не было. Были белые комки, вывалившиеся из чрева, и присыпанная снегом прощальная улыбка. Шум, шорохи и свист стали невыносимым гвалтом, и длинная фигура в метели задергалась, получив дважды мертвую добычу.

Айван чувствовал, как отнимаются обмороженные руки, но схватил брата, лежавшего без чувств, и потащил к выходу из комнаты. Дверь за ними захлопнулась сама, но то, что произошедшее – реальность, сомнений не вызывало. Как и то, что не время успокаиваться: братья в глухой обороне. Превозмогая боль, старший дотащил младшего до гостиной, сунул руку в погасший камин и сажей оттуда нарисовал на лице брата иероглиф «молчание». Так он сам прятался пять лет и так надеялся спрятать его от нечисти. В темноте, молчании и ожидании жутких атакующих тварей провел Айван эту ночь. Как тогда, в детстве, они с братом снова прятались от чужого мира, почему-то решившего, что эти двое людей должны мучиться или стать его частью. «Брата я вам не отдам!» – решил Айван тогда, хоть и не знал, что конкретно делать. Сеппуку Аны смешало все его преставления о ней. «Главное – продержаться до утра» – лишь это точно знал Айван. Но ни шорохов, ни стонов, ни шагов за стенами он больше не слышал, хоть и напрягал слух, превозмогая все растущую боль в руках. Лишь когда рассвело за окном, Айван, измученный событиями ночи и тупой распирающей болью, провалился в сон.

А наутро начался новый виток кошмара. Братьев разбудил констебль. В саду их дома нашли труп молодой девушки. Предстояло разбирательство. Невероятная истина, очевидно, была непригодна к рассказу в век, когда в науку и паровые машины верят больше, чем в силу проклятия. Мишу шепотом велел брату молчать или говорить только по-японски, делая вид, что не понимает языка полиции и судей. Перемазанных сажей, раненых, их забрали в участок, приняв за бродяг и грабителей. Несколько дней они провели среди нищих, сумасшедших, проходимцев и бандитов, пока кто-то из старых друзей отца не заехал навестить их в давшем трещину доме и, встревожившись, не начал поиски.

Конечно, братья были оправданы и выпущены через некоторое время: труп девушки подвергся осмотру, и стало ясно, что она замерзла еще прошлой зимой, как минимум полгода назад, и хозяева усадьбы тут совсем ни при чем. Но Айван понимал, что значили все звенья в цепи событий вокруг их семьи, когда говорили «полгода». Понял ли Мишу? Неизвестно. Младшему просто стало неинтересно жить. Что его сломало – события страшной ночи или время с отребьем в тюрьме, или что-то еще, старший брат не понял до конца. Навалилось слишком много дел, непривычных для двух молодых джентльменов, которые, по сути, никогда не жили без прислуги, а в «проклятый дом с трещиной» никто не хотел идти. Китайская пожилая пара оказалась сговорчивей. С ними в дом пришел относительный порядок, хороший чай и опий. Мишу все чаще именно так проводил вечера: с трубкой китайского зелья на диване в гостиной. Сначала он оправдывался, объяснял что-то про лекарства, а потом просто улыбался: