Ник Перумов – Некроманты (страница 41)
«Они ж не знали, что со мной будет. Думали, так лучше. И ведь правы были, хоть и не знали!»
«Да разве же это – лучше?!»
«А как же? Я теперь умнее стала, и польза от меня есть. Теперь они уже не плакали бы из-за меня и меж собой не ругались. Я ж и это помню».
«Нет их больше. Забудь».
«Не могу. А тут еще этот приехал, красивый, на папу похожий…»
«Красивый? Да у него лицо словно псорог изжевал!»
«Папа был солдат. У него тоже такое лицо было. Красивый…»
«Вот глупая!»
«Расскажи скорее, что сегодня твой постоялец делал? А, Бойрон? Ну, расскажи!»
«Отстань, чего привязалась? Делать нечего больше, о чужаках с рваной рожей рассказывать… Скорее бы уж он убрался туда, откуда приехал, или подальше даж…»
«Ты чего, Бойрон? Злишься, что ли? На кого? На меня? На меня-то за что? Или на него? Так, а он-то тебе что сделал?»
«Сделал, сделал… Поранить меня хотел, да я на него зыркнул так, что он в лице переменился. Громко у меня получилось, должно быть. Даже такой простолюд услыхал».
«Он же не со зла, он не здешний же. Ему откуда ведать про такое, что нельзя так, как там, в столичных землях да центральных провинциях? У них там Огонь выжег все до камня. Все чудеса, все волшебство, всю душу тамошней земли – напрочь. Потом море снова всего принесло, да оставило, когда уходило. И теперь там земля плодородна – а вроде и бесплодна, потому что только хлеб да репулину и родит. Тут-то совсем другое дело. Но не спросишь об этом – сам не расскажет никто. А спросишь – ухмыльнутся да промолчат».
«Да ты-то откуда знаешь все это? Тоже скажешь – родители рассказали?»
«Конечно, родители. Любили меня и говорили со мной. Они думали, я не пойму, и правы были. Только я запомнила. А потом, когда смогла понять, поняла. Мама, бедная моя мама! Сильно убивалась, когда отец меня увозил. Пережила ли, родила ли нормального ребеночка? Ах, не узнать теперь…»
«Она тебя на смерть отдала, дуреха ты. Отреклась. А ты ее жалеешь!»
«Конечно, жалею. Это же мама! Как непонятно? А ты злой такой, потому что родителей своих не помнишь, Бойрон. Бедный ты, бедный… Никто тебя не любил, когда ты маленьким был, никто не полюбил таким, каким ты остался. Тоже – маленьким…»
«Себя пожалей. Умная нашлась…»
«А ты не плачь, Бойрон. Я же чувствую, что плачешь. Не плачь. Лучше расскажи про того, приезжего».
«Отстань уже».
«Не отстану. Сам знаешь».
«Знаю…»
1750 год от О.о., синьмер, лэ
Милая Дженни!
Надеюсь, ты еще не прочитала новостных телеграмм из Хильмстерра. Даже если прочитала – не волнуйся, землетрясенье было вовсе не таким страшным, твой Коль жив, здоров и цел.
Даже хрупкие подарки для тебя – и те не разбились.
Не буду подробно писать – лучше сам все тебе расскажу!
Завтра уже сяду на дирижабль.
Обнимаю крепко-крепко и нежно целую.
Твой Коль.
1750 год от О.о., синьмер, лэ
Фай.
Я чуть было не сел в лужу. Если бы не вчерашнее землетрясение, я бы сохранил свое направление мыслей и приехал к Государю с доносом на извергов. Которые якобы убивают детей-инвалидов.
Идиот. Конечно, Государь о них давно знает. Конечно, все не так просто.
Фай, ты слышал когда-нибудь, как дома разговаривают?
А видел, как они, выпростав из земли паучьи ноги-сваи, бегут прочь от гор, спасая жителей от землетрясения? Перепрыгивая трещины и провалы?
Можешь представить?
Я тоже не мог до вчерашнего вечера.
Оранжевые братья уносят детей не на смерть, Фай. Они дают им новую жизнь. Дети не умирают, а переходят в новое бытие – их на протяжении трех лун бережно растят в ребра для нового дома, а потом одевают в стены. Серый цвет жилых кварталов – это цвет живых костей. Дома болтают меж собой, дружат со своими жителями и радуются каждому землетрясению, как дети…
Стоп. Они же и есть дети.
Фай, я что-то заговариваюсь.
Давай по возвращении выберемся в трактир, возьмем по кружке пива… и еще по одной… и я расскажу тебе все. В лицах.
Кольвер.
Путешественник отложил письма в сторону, нервно потер щеки сухими непослушными пальцами и застыл, сгорбившись, глядя в одну точку. Он все никак не мог прийти в себя после пережитого.
Подземные толчки разбудили его ранним утром. Кольвер попытался встать с кровати, но упал, будто подрубленый – земная шкура дернулась, пытаясь стряхнуть с себя людишек, словно назойливых насекомых. Посыпались книги с полок, с ворчащим скрипом завалился одежный шкаф, из пола с жестяным стоном тянулись шляпки гвоздей. Только теперь Коль понял, что кровать прибита к доскам не случайно.
У него сжалось сердце от темного, нестерпимого ужаса, в голове протяжно и басовито ныло, с улиц слышались крики. И громкий скрип, будто гигантскую телегу разбирали на доски посреди городской площади. Именно тогда Кольвер по-настоящему почувствовал, что дом вглядывается в него. Что стены «дышат», то сжимаясь, то разжимаясь. Что в полу образовалась выемка, чтобы упавший никуда не выкатился, когда…
Дом захрипел и одну за другой вытащил из земли сваи. Снаружи он теперь походил на неуклюжего, угловатого деревянного паука, изнутри же Кольверу казалось, будто он оказался в корабельной каюте во время шторма. Упав со стола, жалобно заплакала музыкальная шкатулка. И будто пытаясь укачать ее, дом сделал шаг, другой и понесся прочь от эпицентра землетрясения, прочь от трещин в земле и глыб, катящихся с горных склонов. Побежал в череде таких же, как он, строений – выращенных из детей, ранее неуклюжих, теперь – быстрых и ловких. Они неслись вперед, спасая горожан, их утварь, здоровье и достоинство. И за один такой момент, когда в окнах свистит ветер, а внутри тебя самое ценное, что существует в мире, жизнь человеческая, они без раздумья готовы были отдать все. Особенно вспоминания о неуклюжем бесполезном детстве.
Когда дом остановился и надежно утопил сваи в грунт, Кольвер поднялся на ноги и долго стоял, прижавшись лицом к неровной деревянной свае.
«А и нечего рассказывать-то про чужеземца твоего. Когда не бегает по городу, все бумаги пишет. Наверное, лиходей он все же. Или шпиён из заокраинного Юга. Точно, шпиён! У него музыкальная шкатулка есть, она марш наигрывает, когда он ее заводит. А я марша такого не знаю. Не наш марш, точно тебе говорю!»
«Напой. Ну, мелодию эту».
«Я не умею же».
«Представь музыку, как ты ее слышал. Я с тобой ее послушаю, я умею. Ой…»
«Что?»
«Я ее слышала раньше. Точно, она нездешняя, мелодия эта».
«Говорю же – шпиён!»
«Нет-нет. Ее там играют, откуда меня папа привез. У него музыкальная машина была, он часто заводил пружину и нам с мамой слушать давал. Оттуда и мелодия, из детства… «Марш Государевых дружин». Очень старая. Папа был военным, и его предки – тоже».
«А у нас другие были военные песни. Эту я не знаю».
«Конечно, не знаешь. Потому что ваши военные и наши были врагами. Вот и марши у них разные были. Ваши проиграли, а песни до сих пор живут. Солдат уж нет давно, а музыка звучит. Это как с нами…»
«И вовсе не так. Не сочиняй. Ничего общего. Но зато песен ваших никто не помнит, победители! То-то же!»
«Вот видишь, Бойрон, так и выходит: для того, чтобы быть вечно живым, не обязательно выиграть битву…»
«Это не ты придумала. Куда тебе!»
«Точно. Куда мне? Но ведь как верно…»
«Слышь, Хильма… А ты родителей своих помнишь?»
«Я же говорила – помню. Чего спрашиваешь опять?»
«Стеколко у него на столике стоит. Я тебе не говорил раньше…»