Ник Перумов – Наше дело правое (страница 79)
Не верит Милош своим ушам:
— Как же так, Баязид? На отца своего замышляешь? Неужто Всевышнего не боишься?
— Сегодня слишком жаркий день. Он прохлаждается на небесах. Я возвращаю тебе кинжал — делай свое дело. За свои я сам отвечу. Судьба моя — быть на османском престоле. Если я не сделаю это сейчас — брат мой убьет меня. Что смотришь так, светлый князь?
Ничего не сказал князь Милош, только спрятал кинжал под одежду.
— Али свяжет тебе руки, но ты легко развяжешь веревку. Не бойся лишних ушей — Али умеет молчать. Но и тебе про все это говорить не след. Пусть будет верной твоя рука, светлый князь.
— Пусть власть принесет тебе радость.
И было все, как сказал Баязид. Связал Али князя, да так хитро, что развязаться проще простого. Пришли в шатер турки — все в доспехах, богатых халатах, чалмах да с ятаганами. Шествует султан среди них, как лев среди шакалов. Грозен видом Мурад, грузен телом. Халат на нем золотой с красным подбоем, на пальцах — сплошь каменья самоцветные. Садится султан на трон золоченый, на подушки атласные, и падают все ниц — от визиря до последнего срамного отрока. Смотрит султан на князя Милоша — глаза у Мурада мутные, нехорошие, — и манит его к себе рукою. А другие на султана и глянуть не смеют — как бараны в стаде, прости Господи! Опустился князь Милош пред султаном на колено, и только тот протянул ему сапог свой для целования, как прыгнул князь, словно барс, и рассек султану нутро его поганое одним ударом кинжала — от брюха до бороды. Началось тут столпотворение несусветное — кровища из брюха хлынула, залила все подушки атласные, завалился султан под ноги, турки туда-сюда бегают, Всевышнего призывают, князя схватили и поднять на копья хотят, но слышен тут голос Баязидов:
— Не убивать неверного! Живым он нужен мне! Завтра мы предадим его смерти на виду у всех — пусть знают, что бывает с теми, кто посягает на правителей османских. И про смерть султана чтобы в войске не ведал никто. За одно слово о ней — гибель неминучая.
Подивились турки словам Баязида, но перечить не посмели. Связали они князя Милоша по рукам и ногам да в яму бросили, янычар к нему приставили. Не сбежать тебе, князь.
А на поле-то битва не стихает. День уж к вечеру клонится, пролилась кровь на пажити щедро, но не сдаются турки, не сдаются сербы, стоят насмерть. Иссякло терпение у Якуба, старшего сына султанова, — а и не знает он про смерть отцову, исполняется приказ Баязидов. Обнажает он ятаган свой и гонит коня вперед — не терпится ему победу одержать. Тронулось следом за ним правое крыло турецкое навстречу сербам. Заголосили янычары, зазвенели селихтары железом, закричали верблюды. Вот уж и войско сербское должно показаться под рукою Вука Бранковича. Но что это? Нет его! Куда делся Вук? Ищут Вука на поле боя, ищут войско его — ан нету их. Предал Вук своего господаря. Да что там — предал веру Христову. Нет ему теперь прощения. Увел он войско свое. Увидев это, разбежались босанцы с албанцами — бабы, а не воины. Нету больше сербского непобедимого войска.
Рад Якуб, гонит верблюдов в прореху. Но недолго ему радоваться. Падает он вдруг с коня да хватается руками за горло — а оттуда кровища хлещет. Подбежали к нему янычары — а он уж в пыли лежит мертвый. Что случилось с Якубом? Стрела его не находила, меч вражеский не доставал. Не пожалел Баязид яду для брата своего единокровного. Лишилось войско османское в Видов день двух своих повелителей, смешалось. Вот она, победа сербская, осталось только руку протянуть.
Но кто знает судьбу? Встал во главе османов Баязид, султанов младший сын, гонит он отару свою прямо на сербов — а тем и ответить нечем. Полегли витязи в сырую землю. Нет больше Страхини и Лучича. Нет Юга Богдана. Храбро он сражался, славу вечную снискал — всем бы так! Погибли один за другим все девять его сыновей — заменяли они отца, пока рука меч держала, а потом падали, ятаганами подрубленные. Последним пал Божко Югович, младший сын. Не осталось братьев у царицы Милицы, горько ей их оплакивать. Но не ведает она, что не только братьев лишилась. Выехал царь Лазарь вперед, разит турок, да только конь его оступился и в яму упал. Зовет царь юнаков своих — не могут они к нему пробиться. Турки царя окружили, спешили да в плен увели. Тут дрогнули сербы, побежали болгары да черногорцы, а те, кто остался, преданы были страшной смерти — много дней еще головы на кольях вокруг поля стояли, пугая людей живых.
Страшное ты, поле Косово. Сколько на тебе крови пролилось, но такого не знало ты прежде. Воды Ситницы стали красными. Волки воют, вороны стаями слетаются — знатная для них тризна нынче. Лучшие воины полегли на землю — не поднять их уже. Не петь им песен, не ходить в поле, не ласкать жен своих. Пала в Видов день гордость сербов на целых пять веков.
За полночь достали янычары из ямы князя Милоша, притащили его снова в шатер султанов. А там теперь — новый хозяин. Баязид на троне сидит, на подушках атласных, а на голове его — все та же грязная повязка. Принимает он Милоша по-царски, приглашает с собой отужинать, но отказывает князь — сыт он по горло милостями турецкими. Не унимается Баязид:
— Думаешь, светлый князь, не ведаю я, почему ты взор от меня отворачиваешь и ложиться не хочешь со мной за один стол?
— Тогда почто мучаешь? Убей меня скорее, оставь в покое душу мою.
— О нет, княже, должок за тобой. Я с князем Београдским в Будве отобедал — а нынче князь Београдский со мной на поле Косовом вечерять будет.
— Зачем мне с тобой вечерять?
— Вдруг захочешь просить меня о чем-нибудь? Сегодня я добрый.
— Не было еще такого, чтобы князь Београдский просил милостыню у нехристя и убийцы.
— Не за себя просить будешь — за них, братьев своих по вере!
Помрачнел князь, но делать нечего — лег за стол. А Баязид его потчует:
— Испробуй, светлый князь, теперь наши лакомства: мезе[29], бура,[30] брынза нежная, как тело женщины, суджук,[31] мозги ягненка, эзме,[32] хайдари,[33] джаджик,[34] бобрек[35] да пирзолы[36]. Кушай князь, насыщайся. А вот «молоко львицы»[37] — видит Всевышний, оно не хуже того напитка, коим меня ты в Будве потчевал.
Ест молча князь, но не унимается змей-Баязид:
— Вижу я, посылал ты людей своих в Прокупле?
— Откуда знаешь?
— Предал вас Вук Бранкович — тут и думать нечего. Не вскрылся б его обман — может, и не увел бы он войска. Да и брат наш Якуб учудил. Говорили ему — не веди верблюдов на поле, они конницы сербской испугаются, затопчут селихтаров. А он ни меня, ни отца не послушался, все сделал по-своему — кабы не помер, вреда нанес бы немало.
Опустил князь голову, душа его рвется на части. Смотрит он на стол и видит — нож лежит. Загорелись глаза у князя. Убил он султана одним ударом, убьет и сына его окаянного. Но змей-Баязид будто мысли его читает:
— Убить меня хочешь, светлый князь? Не понял ты знаков судьбы. Суждено мне было стать султаном, правителем всех османов, суждено было завоевать твой народ — и стало так. Суждено было отцу моему принять смерть от руки владыки светлого, пришедшего с севера, — и стало так. Я же приму смерть от владыки темного, пришедшего с востока. А тебе что суждено, ведаешь?
— Не ведаю и ведать не желаю. Знание твое от нечистого идет. Оно мне без надобности, коли есть у меня вера.
— Эх, князь, князь, — ухмыляется Баязид, — ты слишком прям и открыт. Не живут такие долго — ни у нас, ни у вас. Отсекут тебе завтра голову. Кабы не отсекли, так брат твой зарезал бы тебя ножом в спину. А если б одолели вы, то за голову твою никто не дал бы мелкой серебряной монеты. Не может быть двух солнц на небе, не может быть двух владык на земле. Да и не судьба вам победить теперь.
— Нет судьбы никакой!
— Хочешь еще раз ее испытать? Вот, выпей «молока львицы» — твоя последняя ночь будет легка.
— Наливай!
Заплескалось в чаше «молоко львицы» — белое, и впрямь как молоко, но запах у него странный. Не пей, князь! Мало ли что чародей этот нальет тебе! Но подносит князь чашу ко рту, глотает из нее — и падает замертво. Хорошие яды у Баязида, доволен сын султана. Но не обычный яд подсыпал он князю.