Ник Перумов – Череп на рукаве (страница 59)

– Видишь его, штабс-ефрейтор?

– Никак нет, господин риттмейстер. На экране что-то есть?

– Ничего нет. Темнота. Видим поток, стены… впереди ничего.

– Я иду дальше, – внезапно решился я.

Я не мог отвести взгляда от зловеще булькающей поверхности. Я смогу сделать один выстрел, огнемёт задержит тварей, но для этого мне надо их опередить. Хоть на полсекунды, а опередить.

Ещё метр. Ещё один. Ещё полметра. Пузырей всё больше, и мне кажется, что отвратительный запах кипящей сыворотки пробивается даже сквозь абсолютную защиту дыхательных фильтров. Броня сейчас приведена в максимально напоминающую скафандр конфигурацию. А по лбу катятся, катятся, катятся капли холодного пота, и страх рвёт внутренности, словно когтями громадного зверя.

Зачем я здесь? Разве это нужно для моей цели? Конечно, карьера и всё такое прочее, но… мёртвый я точно уже ничего не сделаю. Всё для фронта, всё для победы – и мои предки бросались под танки с гранатами, раненые подрывали себя и товарищей, чтобы не попасть в плен, – а я боюсь сделать то, что представляется единственным возможным решением в данной ситуации.

Я зажмурился и внезапно представил это себе до невозможности чётко…

На всю команду хватит трёх быстрых выстрелов. Тела спихнуть в поток, и никто никогда не найдёт их. Камеру и оборудование – туда же. Конечно, если ведётся прямая передача на штаб… Тогда предварительно хряпнуть камеру о камень. Разумеется, чисто случайно. И все. Концы… гм… в слизь. Никто ничего не узнает. Скорее всего ещё и медаль дадут. Идти дальше – почти верная смерть. Так, как Глинка, ещё можно – когда тебя страхует всё отделение. А если мы все сунемся дальше, где стены пещеры сходятся почти к самому потоку, не оставляя места, – то моё отделение во главе со мной всё останется здесь. И тогда действительно всё окажется напрасно. Всё окажется напрасно…

Захотелось взвыть от невыносимо давящей боли в груди.

Ну что же ты стоишь, Рус? Впереди – смерть. Нелепая и страшная, которая не принесёт никакой пользы твоему народу. Это не закрыть грудью амбразуру или подорваться вместе с утюжащим наши окопы «тигром». Это совершенно бесполезно и бессмысленно. Поэтому поворачивай назад… только предварительно сделай одно неловкое движение, и хрупкий окуляр камеры разлетится дождём стеклянных брызг. Потом ты вернёшься. И аккуратно тремя выстрелами отправишь всех в Аид.

А как же Гилви? Гилви с…

А что Гилви? Ты забыл, что у неё на петлицах? Двойная S – SS – так просто не даётся. Она теперь такой же враг, как и все остальные. Уничтожить её – оказать большую услугу Новому Крыму. И всем, кто ещё осознаёт себя русскими, а не подпоркой при «стержневой нации».

Я лежал не шевелясь минут пять. А потом, словно в страхе перед неизбежным и пытаясь оттянуть его ещё хоть на малое время, опять пополз вперёд. До потока слизи осталось всего метра два. Критическая дистанция, если судить по случаю с Глинкой.

Бурлит и пенится поток, словно кто-то сунул мощный походный кипятильник в этот, извините, протухший суп. Вспучиваются и лопаются пузырьки. Воздух, воздух, воздух… стоп!

Коричневое плотное яйцо. Оплетённое тугой сеткой пульсирующих, теряющихся в глубине сосудов. Наверное, всё это время поток тщился создать нечто пригодное для боя. Всё-таки зародышевые яйца здесь ещё очень малы. Им нужны и свет и простор… окончательно дозреть они могут только там, внизу, в «реакторе»…

Я не знаю, откуда всё это лезет мне в голову. Однако же лезет.

Коричневый пузырь вздувается. Матово поблёскивая, с него стекают последние капли слизи. Я вижу, как словно бы рука опытного хирурга пережимает ведущие к нему сосуды и ловко, аккуратно перерезает артерии, так что не просачивается ни капли. Я понимаю, что никакого скальпеля и никакого хирурга там нет, есть сложнейший, великолепно отрегулированный каскад энзиматических реакций. Протеазы, их активаторы, их игнибиторы… катализаторы… и всё такое прочее. Тот, кто это сделал – Бог или природа, – был истинным гением.

Как заворожённый, я смотрю на пузырь. По плотной коричневой оболочке пробежала трещина, другая… кожистые покровы расходятся с мокрым чмоканьем, и я вижу создание – что-то вроде всё того же «жука», но со стрекозиными крыльями, крупными многофасеточными ярко-зелёными глазами, что, по-моему, способны светиться в темноте, вздутым (и равномерно пульсирующим) брюшком, сквозь которое просвечивают зелёно-коричневые внутренности, и внушительных размеров крючковатыми челюстями; чуть пониже их вздрагивает, словно от нетерпения, острая игла жала, с неё одна за другой скатываются мутно-желтоватые капли. Тварь переполнена ядом, она не в силах даже удержать его в себе.

Мы смотрим друг на друга. Я, закованный в броню, высшее достижение человеческой мысли, – и неведомое существо, только что вылупившееся из глубины живородящего потока, с одной-единственной целью – убивать.

Мы смотрим друг на друга. В наушниках вдруг раздаётся истошный визг Гилви. Что-то вроде «стреляй, Рус!».

Я не реагирую. Я смотрю на «жука». Тот медленно расправляет стрекозиные крылья, с гудением взлетает, зависает над краем потока. Смотрит в упор на меня. А я – на него.

И тут мои руки сами делают совершенно невозможный поступок. Они, руки, словно стремятся повернее и побыстрее покончить со мной. Никогда не думал, что буду склонен к суициду.

Мои руки поднимают забрало. Не обращая внимания на безумную пляску алых предупредительных огней на всех мыслимых индикаторах. Мне кажется, что я слышу словно чей-то слабый голос, на самом пределе слуха, или даже нет, на самом пределе мысли. Меня вдруг вновь захлёстывает то странное состояние, которое я уже испытал один раз – тогда, в коридоре «Мероны», когда решалась моя судьба и Валленштейн с моим ротным как раз и спорили с риттмейстером, моим нынешним спутником…

Я знаю, что должен открыть забрало. Странно, но я не чувствую одуряющей вони, я вообще ничего не чувствую. Всё, что остаётся в этом мире, – зелёные фасеты «жука»-убийцы в полутора метрах от меня. Его крылья трепещут, однако он не двигается с места.

Мы смотрим друг на друга. Ни он, ни я не шевелимся.

Я начинаю говорить. Нет, я не произношу мысленно слова. Я просто мыслю. Разворачиваю полотнища образов, невесть откуда взявшиеся в моей памяти. Я вижу древний океан, ещё безжизненный. Пустынные берега. И самые первые комочки живой слизи в полосе тёплых прибрежных вод. Такие же живые комочки, как и тот, из которого возник мой визави. Я вижу, как усложняется тело, как появляются всё новые и новые виды; передо мной словно проходит вся история эволюции – подобно тому, как перед умирающим человеком якобы проносится история всей его жизни. Передо мной проносится история человеческого рода. Мелькают причудливые формы, каких я никогда не видел ни в каком учебнике палеонтологии. Вздымаются горы, и высыхают моря. Твари бьются за существование. Но в основе своей – мы всё те же крошечные комочки живой слизи в полосе прибоя. Нам нечего делить. Мы – одно и то же. Мы – живые.

«Жук» внимательно «слушает». Он не шевелится. «Мы одной крови – ты и я», – шёпотом произношу я всплывшую из детства фразу Маугли. «Мы одной крови – ты и я», – говорят вереницы картин из моей памяти. Расходятся, порычав друг на друга, два каких-то зверовидных ящера. «Мы не сделаем друг другу вреда». Разлетаются в разные стороны два птеродактиля. «Мы поделим добычу». Показав друг другу клыки, скрываются в противоположных друг от друга зарослях два саблезубых тигра. «Мир достаточно велик для нас обоих». Это говорится не словами. Образами. Отчего-то мне кажется, что «жук» способен воспринять то, что я сейчас вижу сам.

Тварь не движется. Кажется, она в неуверенности. И я, вдохновлённый, продолжаю:

«Мир огромен. Ты можешь быть свободным». Исполинские степи, трава, мелкие водоёмы, там, где мать-земля вытолкнула на поверхность водяные жилы. «Ты можешь жить. Сам. Необязательно выполнять приказы». Понятно, что слов тварь не поймёт. Я просто думаю о том, как прекрасен может быть полёт ранним утром над покрытыми росой травами, как замечательно будет танцевать в тёплых лучах заходящего солнца над прудом, где ты живёшь и даёшь жизнь потомкам, и род твой не пресекается. Никогда. Вечна цепь жизни, в ней миллионы звеньев – зачем же вырывать своё собственное?..

Не знаю, что он может понять, мой собеседник, которому даже нечем мне ответить. У него лишь простейшие нервные узлы, предназначенные для одной-единственной цели – найти и уничтожить. Инстинкт самосохранения, равно как и инстинкт продолжения рода, думаю я с запоздалым раскаянием, в них скорее всего не заложен.

Однако «жук» не двигается. Я чувствую накатывающуюся откуда-то волну физически ощутимого жара, словно ненависть. «Жук» как-то нелепо дёргается, словно его держат незримые нити; и вдруг из ровно катящегося потока взлетает серый язык слизи. Он мгновенно охватывает тварь и ловко, словно на самом деле язык живого хамелеона, втягивается обратно вместе с добычей. Несколько мгновений я могу видеть агонию моего молчаливого «собеседника» – его мгновенно окружает подобие сероватой капсулы, тянутся жгутики сосудов, и вот уже начинает работать кислота, стремительно растворяя покровы, обнажая нехитрые внутренности… Поток уносит место казни прочь от меня, я теряю его из виду, по течению валят и валят всё новые сотни, тысячи коричневых пузырей.