НИК КИН – БОЖЬИ ВОДЫ - МЕСТО СИЛЫ (страница 2)

— Вот и проверим, — сладко зевнув, уже засыпая, прошептала Ангел...

Глава 3. Ангелина

Она с детства засыпала всегда внезапно, тихо и незаметно.

Ангелина была девушкой не из простых. Родилась она в конце девяностых, когда страну уже поделили и стригли дивиденды такие, как её отец. В прошлом он кандидат физико-математических наук. Именно математический склад ума позволил ему просчитать будущий крах позднего социализма, когда ложь сверху никак «не билась» с показателями снизу.

Чистая математика.

Уже тогда он прилично зарабатывал, приторговывая винилом с популярными западными рок-группами. Во время наплыва кооперативов открыл пошивочный цех и поднялся на варёных и «фирменных» джинсах, что позволило наладить нужные связи и сколотить первый капитал.

А затем, предвидя, где будет крутиться копейка уже нешуточная, заделался строителем и получал самые лакомые участки. Так что Ангелина наследовала много нежилой «недвижки», дающей стабильный законный доход.

Ложь занормировалась везде, и её отец вовремя отошёл от дел, дабы не попасть под кувалды загребущих рук конкурентов, уступив им площадку для грызни.

Чистая математика.

Помимо недвижимости, каждый член семьи имел солидный криптокошелёк, шифр от которого держал в голове тысячу раз про себя повторённый и нигде, кроме головы, не прописанный.

Чистая математика уберегла Василия Степановича, его супругу Екатерину Владимировну и троих детей: Ангелину, Петьку и Василису от клыков беспредельного капитализма в отдельно взятой бывшей стране Советов.

И, памятуя всё хорошее, что в стране Советов было, Василий Степанович, используя капиталистические инструменты, дал своим детям лучшее из «неправильного», с точки зрения всех в мире правительств, образования, стараясь сохранить их неокрепшие души от глупых соблазнов современности, ведущих к отупению и общей деградации.

О-о-о, у Ангела, как называли её близкие, были хорошие учителя и в ещё не «загнувшейся» в сферу услуг школе, и нанятые отцом коллеги из научной среды. Он давал тем возможность подзаработать, а Ангелине – прикоснуться к фундаментальным знаниям человечества.

«Ускользнуть» от математики ей не позволил сам Василий Степанович, так как справедливо полагал, что эта наука дана людям богом, если он есть, но не для оцифровки всего и вся, а для познания мира через более высокое восприятие, чем «обуться-одеться-поесть-поспать». И – к звёздам – это больше математика.

Ангелина быстро убедилась в практической пользе математики, когда учившая её «русскому» Софья Михайловна «раскладывала» его буквально математическими формулами и таблицами. Английский и немецкий уже шли легко при таковом подходе.

Всё поддавалось математике, кроме полюбившейся Ангелом философии и самого дававшего её Станислава Фёдоровича, а ныне Стаса, мирно посапывавшего рядом в номере гостиницы. Он был лучшим учеником друга отца по институту, вошёл в дом по рекомендации и сразу завладел вниманием пятнадцатилетней Ангелины.

Глава 4. Стас

Я вошёл в огромную квартиру бедным аспирантом кафедры социологии, еле сводящим концы с концами, чтобы «добить» диссертацию, а вышел самым богатым человеком на земле, по уши влюблённым в юную Ангелину.

Право, влюблённые – самые богатые люди на свете.

Я был обладателем дедовской однушки-хрущёвки, за что ему очень благодарен, так как после дневных будней в шумном универе меня ждал мой «шалаш».

Я садился на диван пятидесятых, наверное, годов, прекрасно сохранившийся, с круглыми подлокотниками, ставил любимую музыку, включая советский бобинник «Союз 110», и огромные колонки выдавали приемлемую акустику.

Бобин у меня было около тысячи и своих, и подаренных соседом, который вёл школьные дискотеки ещё в восьмидесятых и был заядлым меломаном.

Детство моё прошло с дедом, боевым офицером, человеком-скалой, цельным советским человеком. Воспитывал он меня в строгости и дисциплине. Уйдя на пенсию ещё молодым, он стал лучшим заядлым рыбаком нашего города.

Я не помню, чтобы мы возвращались домой без рыбы. Всю зиму он плёл и готовил снасти, а весной, летом и осенью во время каникул я сопровождал его по всем окрестным прудам и водохранилищам. А как же хотелось погонять на велосипедах, побродить по лесопарку и помечтать с друзьями! Но я получил необходимую закалку, навыки и умение терпеть, какие тем и не снились. Простая неприхотливая еда, походные условия и чёткое дедовское планирование сформировали одну часть моей личности.

Папа приложил руку к другой. В юности он был поэтом и писателем, в молодости – журналистом, а в зрелости – литературоведом.

И если деду как офицеру удалось полностью реализоваться, вовремя уйти, получая приличную пенсию, преуспеть в рыбацком деле, то отец, скованный в советское время лукавым соцреализмом, а в РФ – разгулом жёлтой прессы и примитивизмом, больной и растерянный, в конце жизни взялся вести литературное объединение, чтобы успеть передать молодым через поэзию то великое и вечное, о чём писали мастера слова всех времён на Руси.

Папа очень уважал и любил деда, но, как рассказывала мама, редкие яростные споры до белых губ об обществе прекратились между ними только с моим рождением после распада СССР и возникновения РФ. Прекратились сами собой, так как то, что возникло, ошеломило обоих и примирило.

Параллельно с рыбалкой я читал взахлёб всё, что подбрасывал и подкладывал мне папа, благо собранная им библиотека подвигла меня к этому процессу. Я маленьким заслушивался отцовскими лекциями на литобъединении, вглядывался в горящие глаза молодых поэтов, когда отец хвалил их удачные строки. Ямб, хорей, анапест мог различить в семь лет. Отец ввёл меня в мир смыслов другого порядка, чем у деда, нерушимость мировоззрения которого не сдвинулась ни на йоту. До конца он остался верен присяге стране, которой служил. Отец же, с энтузиазмом принявший перестройку, был глубоко разочарован последующими процессами. Он не был математиком. Он был романтиком. Образованным, но романтиком, чьи ожидания были растоптаны реальностью за окном.

Ушли дед и отец один за другим, когда мне было тринадцать. Я остался с мамой, «ногами» выбивавшей из «демократии» вновь образовавшиеся льготы и, в отличие от других, кое-что ей удавалось. Работала она много и тяжело.

Сейчас мама на пенсии. Мы каждый день встречаемся, так как наши квартиры отделены друг от друга только этажами. И я спускаюсь с третьего на первый, чтобы проведать её и справиться о здоровье.

Именно мама рассказывала мне об СССР, о спорах отца с дедом, о разных их судьбах. Я помнил обоих, носил в себе их разность. И всё время меня не покидало ощущение, что я-то и должен разгадать тайну их противоречий. А мир нёсся со скоростью десятилетия в век. И к моменту встречи с Ангелом я уже многое понял об отце и дедушке, и немного о себе.

Глава 5. Мы

Василий Степанович представил меня Ангелине, стоявшей в центре огромной комнаты, превышающей размеры всей моей «хрущёвки».

Она была в строгом сиреневом облегающем платье, подчёркивающем стройность и спортивность. Привлекли глубокие тёмно-синие глаза, подчёркнутые длинными ресницами, небольшой нос с маленькой горбинкой, чувственные губы, нежный овал лица. Великолепия добавляли густые русые волосы, лежащие волнами ниже плеч.

Росточком чуть за метр шестьдесят Ангел показалась мне заполняющей всё пространство. Глаза затянули в свой синий омут, а грудной голос: «Пап, спасибо. Проходите, Станислав Фёдорович, садитесь. С живым философом общаться мне ещё не посчастливилось», — поразил своей сексуальностью. А я-то думал, что в череде студенческих вечеринок и знакомств уж точно могу дать определение женскому естеству. Пятнадцатилетняя Ангелина в течение минуты перечеркнула это определение жирной красной чертой. Почудилось, что я услышал голос мудреца: «Я знаю, что ничего не знаю». Молодость, живость чувств сразу захватила нас.

Ангелу было интересно всё. В первую же встречу она потребовала отбросить академичность в занятиях, когда я начал подготовленную лекцию «Введение в философию», и произнесла:

— А не зайти ли нам в пещеру Платона, а то я никак не разберусь в его светотени?..

— Вот как? Давайте...

«Ничего себе!» — подумал я.

И понеслось...

За три года мы переспорили всех философов древности и современности.

А когда я высказал мысль, что люди придумали использовать одежду, украшения и прочий макияж, чтобы «прятать» за этим флёром свои не только физические, но и духовные несовершенства, в следующую встречу Ангел, крикнув: «Стас, проходи, я сейчас!» — явилась передо мною обнажённая, тихо произнеся этим своим голосом:

— Все мои несовершенства физические – вот они. А духовные... О духовных, надеюсь, ты уже всё знаешь.

— Да я же… не о тебе, а о людях вообще... —прохрипел я, отводя глаза.

— Нет уж.

Она подошла и, повернув мою голову двумя руками, уткнула в свой благоухающий прерывисто дышащий живот.

— Я хочу, чтобы ты знал все мои несовершенства, философ.

Эти три года я старался, очень старался, хлеща себя по щекам перед дверью Ангела, «перевести» себя на философский лад, с трудом концентрируясь на теме, которую хотел предложить. Она не могла не видеть, что со мной творилось, и увлекала беседами и спорами, выстраивая между нами осознанную стену... Иначе всё, что создавалось, было бы мгновенно разрушено.