Ник Кайм – Легенды Космодесанта (страница 54)

Он не мог забыть момента чистой неудержимой радости и облегчения, когда обнаружилось, что найденное им в городе древнее коммуникационное устройство работает — как и то, что они обнаружили в диспетчерской башне. Когда первое сообщение — серия щелчков и потрескиваний — пришло с корабля, находящегося на другом конце их звездной системы, это было словно благословение самого Бога-Императора. Его оказалось достаточно, чтобы пробудить надежду и набрать добровольцев из числа выживших. Они жили не лучше крыс, питаясь объедками, неделями и месяцами скрываясь в руинах их мира. До нынешнего дня. Сегодня они встанут с колен и вернут планету себе.

Таков был план.

Мальчик поднялся на ноги как раз в ту секунду, когда подключенное к батарейке устройство в его мешке выдало серию резких щелчков — последнее сообщение.

Входящее сообщение.

Мальчик улыбнулся.

— Открыть огонь! — крикнул он.

И вокруг него разверзлась преисподняя.

Пение культистов оборвалось. Они принялись оглядываться — вырванные из транса, потрясенные, взбешенные. Первый залп прикончил почти сотню. Затем оборванные партизаны следом за мальчиком выскочили из воронок и помчались по растрескавшемуся пластобетону посадочного поля, стреляя на бегу и крича во всю глотку.

Кольцо культистов разорвалось — его разметала сила атаки. Но к западу, у посадочных капсул, столпились еще сотни адептов Хаоса. Они взвыли от ярости и ринулись на восток, чтобы встретить нападавших.

Мальчик опустился на одно колено. Хладнокровно выбирая цель, он выпускал в каждого противника два или три заряда. Цепь врагов рассыпалась. Культисты были обескуражены и растеряны — однако чемпионы, находившиеся в их рядах, быстро восстанавливали дисциплину. Чемпионы расстреливали тех, кто поддался панике, а остальным ревели приказы держать оборону.

«Сейчас, — подумал мальчик. — Это должно случиться сейчас».

В небе над космопортом вспыхнули ослепительные огни. Их свет пробился даже сквозь плотный дым и вечную ночь. Затем воздух содрогнулся от ужасного грохота.

В фонтане земляных комьев и осколков бетона на поле обрушился колосс — высотой в десятки метров, покрытый темно-синей краской и со знаком двуострой секиры, изображенной на многогранных бортах. Культисты полетели вверх тормашками от силы удара. Следом за первым кораблем появился еще один, и еще, и еще два. Казалось, на землю швырнули несколько огромных железных замков.

С металлическим скрежетом распахнулись длинные люки по бортам гигантских пришельцев, словно лепестки распускающегося цветка. Люки ударились о землю и зарылись в бетон, расщепляя камни и погребая под собой визжащих культистов. Люки стали трапами, и по ним вниз устремилась армия — отряд за отрядом закованных в броню воинов, расчищавших дорогу болтерами, мелтаганами, плазменными винтовками и реактивными гранатометами. В их рядах шагали могучие дредноуты, которые хватали культистов когтистыми клешнями и отшвыривали прочь, как ненужное тряпье. На ходу дредноуты извергали огонь, испепеляя адептов Хаоса, — плоть фанатиков под доспехами вскипала, превращая их в черные растрескавшиеся статуи.

А над их головами бомбардировщики обрушивали свой смертоносный груз на пятно скверны, которым прислужники Хаоса изуродовали лик планеты. Когда бомбы взрывались, пламя разрывов освещало нечто огромное и чудовищное, бьющееся в последней агонии. Истошно завывая, оно погружалось под пластобетон, словно тонуло в глубинах озера. Ракеты вбили его в землю — и вскоре почерневшая площадка вновь стала твердой, а пятно превратилось в обычную воронку из обугленной почвы и камня. Проклятие было снято прежде, чем вступило в силу.

Мальчик стоял, сжимая в руках забытый болтерный пистолет. Он смотрел на бушующий огненный шторм — картину, подходящую для конца света. Он чувствовал, как бомбовые разрывы толчками отзываются в его легких, как потрескивают от жара волосы на его голове, — но ему было не до того. В глазах мальчика блестели слезы. Он видел гибель тех, кто разорил его дом, и в мозгу его билась одна-единственная мысль.

Мальчик смотрел на массивные, устрашающие фигуры приближавшихся космодесантников и думал: «Это я. Это то, чем я хочу быть».

Так Темные Охотники ордена Адептус Астартес вернулись на планету Перрекен, чтобы спасти мир и вернуть останки одного из братьев.

К. С. Гото

ИСПЫТАНИЕ ВОИНОВ-БОГОМОЛОВ[9]

Во мраке висела тонкая световая дымка, отчего сводчатая комната казалась наполненной призрачной и недоброй жизнью. В полутьме плясали пылинки, смешивая тени и интерференционные полосы. С вершины купола падал единственный сноп света, целя точно в вырезанного на палубе золотого имперского орла. В сиянии этого столпа истины остальная часть зала меркла, растворялась в густых тенях, скопившихся по краям очерченного стенами круга. В тенях чудились очертания суровых лиц. Глаза магистра ордена Неотеры, стоявшего между крыльями двуглавого орла и словно замурованного в световую колонну, горели непреклонной решимостью и неверием. Как могло дойти до такого?

Осанка магистра, невзирая на унижение, оставалась горделивой. Неотера смотрел прямо вперед, не показывая вида, что прислушивается к обвинительному шепотку, проносящемуся по темным закоулкам Совета Правосудия. Стоя в луче света, придававшего его доспехам блеск отполированного изумруда, он не видел лиц призрачных судей. Но все равно магистр их узнал. Они не могли изменить голоса, да и не пытались. Это был суд чести, и темнота служила не для того, чтобы скрыть от магистра участников судилища, а скорее для того, чтобы помочь ему самому спрятать свой стыд. Неважно, кем были они, — важно, кем был он и что он сделал.

На магистре ордена Воинов-Богомолов не было оков — никто не опасался, что он попытается ускользнуть от судьбы. Шлем Неотера держал под мышкой, так что его длинные черные волосы свободно рассыпались по плечам. Узоры затейливых татуировок обвивали его шею, а бледно-голубые глаза магистра в луче света мерцали аквамарином. На боку Неотеры висел Метасомата — почитаемый, искусно изогнутый клинок, известный в Регионах Религиоза как Яд Тамула. Меч, казалось, чуть подрагивал, переняв напряжение и жесткий самоконтроль своего хозяина, чьи пальцы замерли всего в нескольких миллиметрах от рукоятки. Среди преданий Легиона Богомола лишь сага Маэтра «Основание Богомолов» могла сравниться с величием «Очищения Мордрианы». Легенда гласила, что Неотера очистил джунгли наводненного захватчиками родного мира так, как делали это прежде: без доспехов, лишь с мечом за спиной и верой в сердце.

Члены Совета были хорошо знакомы с магистром и признавали в нем Астартес несравненной чести. Им ни к чему было опасаться его смертоносного клинка или прославленного мастерства в бою на мечах. Многие сражались на его стороне в предыдущих кампаниях, и не один из них был обязан ему жизнью. Автопушки, встроенные в стены как мера предосторожности против преступников, буйных убийц или безумцев, были деактивированы. И все же, несмотря на все это, великий Неотера стоял сейчас перед судьями как пленник. Они могли видеть его взгляд, устремленный прямо вперед, твердый и непоколебимый. Магистр не пытался оскорбить судей своим вниманием, пока ожидал их приговора по обвинениям в измене и бунте. Он ждал, уже готовый умереть по их слову и вынести свой позор на суд самого Императора, готовый искупить грехи своих боевых братьев в очистительном огне. Никто другой не понесет наказания за его преступления.

— Вам нечего сказать, магистр Неотера?

— Неужели вы ничего не скажете?

Безликие голоса, доносящиеся из теней, были суровы, однако Неотера уловил звучавшее в них сочувствие. Он знал, что многие из Совета хотели бы понять то, что он совершил. Они желали, чтобы подсудимый объяснился, — как будто объяснение могло хоть что-то изменить. В Совете были и те, кто некогда звал его братом, кто последовал бы за ним даже в глубины Мальстрима, неся праведный гнев Императора в самое сердце Хаоса. Они видели, как ядовитое лезвие Метасоматы рассекает мрак миров, потерявшихся на кромке Мальстрима. Они хотели бы верить, что у его падения есть причина: что его сломила некая необоримая магия, что он уже не тот космодесантник, каким был прежде. Они желали обрести в его объяснении часть былого Неотеры — человека или легенды о нем, которую можно было бы сохранить для архивов или хотя бы для их собственного душевного равновесия. Но их сострадание обесценивал страх — страх, что такого объяснения не существует, что другие поддадутся искушению и сделают тот же выбор, какой сделал он. Они боялись, что с Неотерой ничего, в сущности, не произошло. Что на его месте мог бы оказаться любой из них.

Страх ведет к отрицанию. А отрицание вызвало гнев, прозвучавший в их словах:

— Ты насмехаешься над Советом, Воин-Богомол?

— Ты считаешь, что мы недостойны твоих речей?

— Неужели даже сейчас ты осмеливаешься презирать нас?

Голоса и мысли кружились вокруг него, испытывая его гордость, соблазняя нарушить молчание и вступить в спор. Следователи-псайкеры вторглись в его разум, вызывая головокружение и тошноту. Душа Неотеры возопила в гневе и ужасе, требуя, чтобы он обрушил негодование на своих обвинителей, и одновременно умоляя их прекратить расспросы и просто вынести приговор. Ему нечего было им сказать. Слова не могли ничего исправить.