Ник Хорнби – Hi-Fi (страница 49)

– Да? Правда? И у меня дома будет свой собственный «Граучо клаб»?

– Легко. Я люблю делать сборники.

Я знаю, что запишу его, и, по всей видимости, сегодня же вечером, а еще я знаю, что, сдирая с кассеты целлофан и нажимая кнопку «пауза», я буду чувствовать себя предателем.

– Невероятно, – говорит Лора, выслушав мой рассказ о встрече с Кэролайн. – Как ты мог?

– Ты о чем?

– Сколько тебя знаю, ты все твердил, что нет на свете песни лучше, чем «Let’s Get It On»[111] Марвина Гэя, а теперь она у тебя даже в первую пятерку не попадает.

– Черт! Блин! Твою мать! Так и знал…

– А куда девался Эл Грин? А The Clash? А Чак Берри? А тот парень, из-за которого мы еще чуть не поссорились – Соломон какой-то там?

Господи!

Утром я звоню Кэролайн. Ее нет дома. Я оставляю ей сообщение. Она не перезванивает. Я звоню снова. Оставляю новое сообщение. Мне это начинает надоедать, но нельзя же в самом деле допустить, чтобы в первой пятерке не было «Let’s Get It On». С третьей попытки я ее застаю, и она отвечает настороженно-недоуменно, но успокаивается, когда понимает, что я всего-то хочу поменять состав первой пятерки.

– Вот. Окончательный вариант. Номер один – «Let’s Get It On» Марвина Гэя. Номер два – «This Is the House That Jack Built» Ареты Франклин. Номер три – «Back In the USA» Чака Берри. Номер четыре – The Clash, «White Man In the Hammersmith Palais». И последняя, но отнюдь, ха-ха, не худшая – «So Tired To Be Alone»[112] Эла Грина.

– Но больше я ничего менять не смогу.

– И не надо.

– Я тут подумала, может, вам есть смысл составить первую клубную пятерку. Между прочим, главному редактору понравился сюжет – и про Лору тоже.

– Угу.

– Так можно вас попросить назвать пятерку ваших танцевальных хитов, или это будет слишком сложно?

– Нет-нет, мне это проще простого. – Я называю ей пять вещей (правда, в газете потом фигурирует «In the Ghetto», как у Элвиса[113], и Барри объясняет эту ошибку исключительно моим глубоким невежеством).

– Я уже почти закончил записывать для вас сборник.

– Да что вы говорите! Очень мило с вашей стороны.

– Послать кассету по почте? Или сходим куда-нибудь выпить?

– Хм… Пожалуй, предпочла бы выпить с вами. Выпивка с меня.

– Великолепно.

Сборники, говорите? Они срабатывают безотказно.

– Для кого это? – спрашивает Лора, видя, как я вожусь с эквалайзером и регулятором уровня записи.

– Да так просто, для той женщины из бесплатной газеты, которая брала у меня интервью. Как ее там… Кэрол? Кэролайн? Что-то в этом роде. Она сказала, ей будет проще писать про нас, зная, какую музыку мы играем.

Но мне не удается сказать это так, чтобы не покраснеть и не впериться взглядом в деку. Я понимаю, что Лора не больно-то верит. Кто-кто, а уж она знает, для чего записываются сборники.

Накануне назначенной встречи с Кэролайн у меня обнаруживаются все хрестоматийные симптомы влюбленности: я теряю аппетит, много времени провожу в мечтательном оцепенении, не могу вспомнить, как она выглядит. Платье, ботинки, челку – все это помню, но лицо остается белым пятном, которое я заполняю деталями, взятыми напрокат неизвестно у кого: пухлыми ярко-алыми губами, хотя приглянулась она мне прежде всего скромной красотой английской умницы; миндалевидными глазами, при том, что она вроде бы не снимала темных очков; мраморно-белой кожей, несмотря на замеченные мной веснушки. Я знаю, при следующей встрече меня сначала постигнет минутное разочарование – то есть что из-за этого я забыл обо всем? – а потом я найду новые поводы для восхищения: сам факт того, что она вообще пришла; чувственный голос, острый ум, чувство юмора, что-нибудь еще. А потом, в промежутке между второй и третьей встречами, родятся новые мифы.

Но на сей раз все немножко по-другому. И виной тому сила моего воображения. Я делаю то же, что всегда: в мельчайших деталях воображаю себе, как станет развиваться наш роман от первого поцелуя до постели и дальше – к началу совместной жизни, женитьбе (когда-то в прошлом я даже составлял список музыкальных номеров, которые будут играть на свадьбе), представляю, как украсит ее беременность, как мы назовем наших детей… пока вдруг до меня не доходит, что происходить-то, собственно, уже и нечему. Все уже сделано, в воображении я пережил наши отношения от начала до конца. Я прокрутил фильм на быстрой скорости и поэтому знаю и сюжет, и все, что есть в этом фильме хорошего. А теперь придется отмотать пленку назад и смотреть заново, но уже на нормальной скорости. По-моему, то еще удовольствие.

Ё-мое… когда же эта мутотень прекратится? Я что, обречен всю жизнь прыгать с кочки на кочку, пока эти самые кочки не кончатся? Обречен уступать порыву каждый раз, когда меня потянет на сторону? А тянет меня с той же регулярностью, с какой приходят счета – раз в квартал. В теплое время года даже чаще. Начиная с четырнадцати лет я руководствуюсь тем, что велит мне мое нутро, и если откровенно, между нами, я прихожу к выводу, что мозгам оно оказывает весьма говеную службу.

Я понимаю, чем мне плоха Лора. Она плоха тем, что мы с ней больше никогда не встретимся ни в первый, ни во второй, ни в третий раз. Я никогда больше не проведу два, а то и три дня в судорожных попытках мысленно восстановить ее облик, никогда больше не приду в паб за полчаса до назначенного времени и не буду сидеть там, тупо уставившись на одну и ту же страницу журнала и каждые тридцать секунд поглядывая на часы, никогда больше она не разбудит во мне тех струн, которые просыпаются при звуках «Let’s Get It On». Спору нет, я люблю ее и она мне нравится, с ней очень интересно поговорить, мы замечательно занимаемся любовью и отчаянно ругаемся, она заботится обо мне, переживает за меня и открывает для меня «Граучо», но велика ли всему этому цена, когда некое голорукое создание с очаровательной улыбкой и в ботинках «Доктор Мартинс» входит ко мне в магазин и предлагает взять у меня интервью? Да грош цена, хотя, возможно, это и неправильно.

А ну ее на фиг. Пошлю-ка я ей кассету по почте. Если получится.

34

Она опаздывает на четверть часа, то есть я уже целых сорок пять минут сижу в пабе, тупо уставившись на одну и ту же страницу журнала. Вид у нее виноватый, хотя, учитывая ситуацию, виноватый недостаточно. Я ей этого не говорю – сегодня не стоит.

– Твое здоровье. – Она чокается белым вином, в котором плавают кубики льда, с моей бутылкой мексиканского пива. Макияж у нее слегка течет от жары, щеки розовеют; выглядит она замечательно. – Очень мило с твоей стороны.

Я слишком нервничаю, чтобы ответить.

– Ты волнуешься по поводу завтрашнего вечера?

– Да нет. – Я сосредоточенно пропихиваю в горлышко бутылки дольку лайма.

– Ты настроен со мной поговорить… или я газету почитаю?

– Я настроен с тобой поговорить.

– Прекрасно.

Я взбалтываю бутылку, чтобы лайм хорошенько разошелся по пиву.

– Так о чем же ты настроен со мной поговорить?

– Я настроен с тобой поговорить о том, хочешь ты замуж или нет. За меня.

Она долго смеется:

– Ха-ха-ха. Хо-хо-хо.

– Я серьезно.

– Понимаю.

– Охренительно тебе признателен.

– Извини. Но ведь всего два дня назад ты был влюблен в женщину, которая брала у тебя интервью для местной газеты. Разве не так?

– Ну не то чтоб влюблен, а скорее…

– Прошу прощения, но ты мне, к сожалению, не кажешься самым надежным мужчиной на свете.

– А если бы я им был, вышла бы за меня?

– Нет, не думаю.

– Понятно. В таком случае пошли, что ли, домой?

– Не дуйся. Но с чего ты вдруг заговорил об этом?

– Сам не знаю.

– Очень убедительно.

– А тебя что, легко в чем-нибудь убедить?

– Нет, я бы так не сказала. Мне просто любопытно, как можно всего два дня назад записывать сборник для одной женщины, а теперь делать предложение другой. Разве это поддается разумному объяснению?

– Поддается.

– Ну и?..

– Меня достало все время только об этом и думать.

– О чем «об этом»?

– Об этих делах. О любви и браке. Хочется подумать о чем-нибудь еще.

– Все, я передумала. Никогда мне не говорили ничего более романтичного. Да. Я согласна.