Ник Хорнби – Hi-Fi (страница 46)

– Шеф-поваром?

– Да. Я была бы очень рада иметь способности к кулинарии. А ты?

– Не возражал бы. С другой стороны, по вечерам работать неохота. Но я все равно не возражал бы.

– Выходит, тебе лучше оставаться при своем магазине.

– С чего ты взяла?

– А разве ты не предпочел бы его профессии архитектора?

– Пожалуй, предпочел бы.

– Вот видишь. Среди профессий, о которых ты мечтаешь, эта идет пятым номером, а остальные четыре – вообще полный бред. Так что сиди себе в магазине и не дергайся.

Я не говорю Дику и Барри о том, что подумываю завязывать с магазином. Зато я предлагаю им составить пятерки профессий, о которых они мечтают.

– А разбивать можно? – спрашивает Барри.

– В смысле?

– Ну, типа, саксофонист и пианист считаются за две профессии?

– Да, за две.

В магазине наступает тишина, на какое-то время он превращается в класс начальной школы во время сочинения: дети грызут ручки, зачеркивают написанное, хмурятся, а я заглядываю им через плечо.

– А басист и гитарист – тоже две?

– Не знаю. Да нет, скорее одна.

– Что, по-твоему, получается, Кит Ричардс занимается тем же, чем Билл Уаймен?[106]

– Я не говорил…

– Кто-нибудь просто обязан им это сказать. А то они, бедные, живут и не знают.

– А например, кинообозреватель и музыкальный обозреватель? – спрашивает Дик.

– Одно и то же.

– Отлично. Больше места для других.

– Да? И для каких же?

– У меня первые – пианист и саксофонист. С обозревателем остается еще две.

И все в том же роде. Как выясняется, мой список отнюдь не был эксцентричным. Его мог составить кто угодно. В буквальном смысле кто угодно. Кто угодно из сотрудников Championship Vynil – это уж точно. Никто не задает вопроса, с дефисом или без пишется «юрисконсульт». Никто не интересуется, ветеринар и врач – это одна профессия или две разные. Дик и Барри безвозвратно затеряны в студиях звукозаписи, гримерках и барах с живой музыкой.

31

Мы с Лорой приезжаем в гости к моим родителям, и сразу возникает ощущение, что визит наш какой-то официальный, словно мы собираемся о чем-то им объявить. Мне кажется, это ощущение исходит от них, а не от нас. Мама надела платье, а отец не убегает то и дело производить дурацкие манипуляции со своим непотребным домашним вином и даже ни разу не тянется к телевизионному пульту; он спокойно сидит в кресле, слушает и задает всякие вопросы, так что при неполном освещении может даже сойти за нормального человека, беседующего с гостями.

С родителями гораздо легче, когда у тебя есть подруга. Не знаю почему, но это так. В присутствии девушки мать с отцом и ко мне расположеннее, и самим им уютнее – Лора служит нам своего рода живым микрофоном, без которого мы бы с трудом слышали друг друга.

– Вы смотрите «Инспектора Морса»?[107] – спрашивает Лора.

– Нет, – говорит мой отец. – Это же повтор. А мы еще в первый раз записали.

Как это на него похоже. Ему недостаточно сказать, что он слишком крут, чтобы смотреть повторы; нет, ему непременно надо еще и приврать для красоты.

– Когда показывали в первый раз, у вас не было видеомагнитофона, – вполне резонно замечаю я.

Отец притворяется, что не слышит.

– Зачем ты это сказал? – спрашиваю я его.

Он подмигивает Лоре так, будто речь идет о непонятной посторонним семейной шутке. Она улыбается в ответ. Чья это семья, в конце-то концов?

– Кассеты можно купить, – говорит он. – Фирменные.

– Знаю. Но и покупных кассет у вас нет. Скажешь, не так?

Отец опять притворяется, что не слышит меня. Здесь, не будь Лоры, мы обязательно бы переругались. Я сказал бы ему, что он либо сумасшедший, либо лжец, либо и то и другое вместе, мать попросила бы меня успокоиться и не делать из мухи слона и т. п., а я бы спросил, неужели ей целыми днями приходится выслушивать такое, и дальше пошел бы крик.

А при Лоре… Я бы не сказал, что ей так уж сильно нравятся мои родители, но она, очевидно, считает, что родители – это, в принципе, хорошо и поэтому к их причудам и заскокам надо относиться с любовью и пониманием, а не агрессивно. Она воспринимает выдумки, хвастовство и непоследовательность моего отца как волны, как гигантские прибойные валы и умело скользит по ним, явно получая от этого удовольствие.

– Они же очень дорого стоят, да? Эти фирменные кассеты? – говорит Лора. – Несколько лет назад я купила две штуки Робу на день рождения и, представьте, потратила на них без малого двадцать пять фунтов!

Она совсем потеряла совесть. Для нее двадцать пять фунтов – деньги не бог весь какие, но она знает, что для них это много, и в нужный момент моя мать издает громкий испуганный стон. Тут мы начинаем обсуждать цены – на все на свете: на шоколад, на недвижимость – и забываем о возмутительном отцовском вранье.

Когда мы моем посуду, наступает мамина очередь отличиться.

– Я рада, что ты снова с Робом и присматриваешь за ним, – говорит она. – Одному Богу известно, на что становится похожа его квартира, когда он сам за собой ухаживает.

Это по-настоящему бесит меня, потому что:

а) я специально просил ее не упоминать о временном отсутствии Лоры в моей жизни,

б) женщинам вообще, а Лоре в особенности, не говорят, что чуть не главное их призвание – присматривать за кем-то вроде меня,

в) из нас двоих я чистоплотнее, и в Лорино отсутствие квартира была даже чище, чем при ней.

– Я и не знал, мама, что ты даешь себе труд проверять состояние нашей кухни.

– Мне и проверять ничего не надо. Я же хорошо тебя знаю.

– Ты знала, каким я был в восемнадцать лет. Какой я теперь, ты ни капельки не знаешь.

Откуда взялось это «ни капельки», место которому только в детской дразнилке? Как это откуда? Да прямиком из 1973 года.

– Он гораздо чистоплотнее меня, – говорит Лора просто и весомо.

Я, с тех пор как впервые был вынужден притащить Лору к родителям, раз десять слышал эту фразу, неизменно произносимую точь-в-точь таким же тоном.

– Да-да, конечно, он хороший парень. Я просто желаю ему поскорее разобраться с собой.

– Он разберется.

И обе дружелюбно смотрят на меня. О, да, сначала унизили, а теперь оказывают покровительственную заботу, но при всем при том кухня сейчас согрета искренней взаимной приязнью троих людей, тогда как раньше вместо этой приязни воцарилась бы взаимная же озлобленность, и все бы кончилось мамиными слезами, а я бы ушел, хлопнув дверью. Мне больше нравится так, как сейчас; я жутко рад, что Лора здесь, с нами.

32

Плакаты-объявления. Отличная вещь. За всю мою жизнь у меня лишь однажды возник творческий замысел, и заключался он в том, чтобы устроить фотовыставку таких плакатов. Подготовка экспозиции заняла бы у меня двадцать или тридцать лет, зато результат был бы впечатляющим. Вот, например, вся витрина заколоченного магазина на противоположной стороне улицы увешана ценными историческими документами: плакатами, рекламирующими бой боксера Фрэнка Бруно, антифашистский митинг, последний сингл Принца, какого-то комика родом из Вест-Индии, а еще уйму всяких концертов. Но пройдет всего пара недель, и все они исчезнут, похороненные под зыбучими песками времени – или, во всяком случае, под рекламой нового альбома U2. Не правда ли, это передает дух эпохи? (Открою вам один секрет: на самом деле я приступил к воплощению замысла. В 1988-м я сделал мыльницей три снимка такой же обклеенной плакатами витрины одного пустующего магазинчика на Холлоуэйроуд, но потом его кто-то арендовал, и тут мой запал иссяк. Снимки получились хорошими – или, скажем так, неплохими, – но разве кто-нибудь позволит мне устроить выставку из трех фоток?)

Время от времени я проверяю себя: рассматриваю объявления, чтобы убедиться, что мне знакомы названия групп, о чьих концертах они извещают. Увы, но все чаще названия ни о чем мне не говорят. Раньше-то я знал все до единого имена и названия, каким бы кретинам они ни принадлежали, на каких бы площадках их обладатели ни выступали. Потом, года три или четыре назад, перестав прочитывать от корки до корки всю музыкальную прессу, я начал замечать, что знаю уже не всех исполнителей, играющих в пабах и небольших клубах; а в прошлом году две команды с абсолютно неизвестными мне названиями давали концерты в «Форуме». Не где-нибудь, в «Форуме»! В зале на полторы тысячи человек! Одна тысяча пятьсот человек придут слушать команду, о существовании которой я даже не подозревал! Когда это случилось в первый раз, у меня на весь вечер испортилось настроение – скорее всего, потому, что я имел глупость признаться в своей невежественности Дику и Барри. (Барри чуть было не лопнул от хохота; Дик не отрывал глаз от своего пива – он был слишком огорошен, чтобы встречаться со мной взглядом.)

И вот я снова иду проверить себя (Принц, к счастью, на месте, и, значит, я уже набрал хотя бы одно очко; в тот день, когда я не наберу ни одного, настанет самое время повеситься) и вдруг замечаю плакат, который кажется мне знакомым. «ПО НАСТОЯНИЮ ПУБЛИКИ! – говорится в нем. – СНОВА ОТКРЫВАЕТСЯ „ГРАУЧО КЛАБ“!» И ниже: «КАЖДУЮ ПЯТНИЦУ НАЧИНАЯ С 20 ИЮЛЯ». Я целую вечность стою перед ним, разинув рот. Плакат того же размера и цвета, что был когда-то у нас. У них даже хватило наглости содрать наш дизайн и логотип: очки и усики Граучо Маркса, вписанные в конечную «о» слова «Граучо», и сигара, торчащая из баранки (видимо, для этой загогулины существует какой-то правильный полиграфический термин, но мы называли ее именно так) буквы «б» в слове «клаб».