Ник Хорнби – Hi-Fi (страница 32)

– Можешь говорить все, что захочешь, – великодушно предлагаю я.

– Это старая история, и потому во многом она… сокрыта густым туманом времени. – «Густой туман времени» ни с того ни с сего окрашивается в ее устах ирландским выговором, а еще она плавно поводит рукой перед лицом, предположительно демонстрируя густоту этого самого тумана. – Не то чтобы Марко мне больше нравился, нет, я находила тебя ничуть не менее привлекательным. – Пауза. – Но вот только он сознавал, что красив, а ты нет, и в этом вся разница. Ты вел себя со мной так, будто я была немного слишком незаурядной, чтобы захотеть оставаться с тобой, и это меня как бы тяготило, если понимаешь, о чем я. Порожденный тобой образ со временем все глубже отпечатывался во мне, и в конце концов я сама начала считать себя слишком незаурядной. Я понимала, что ты добрый, отзывчивый, ты умел рассмешить меня, я любила наблюдать, как ты с головой уходишь в вещи, которые любишь, но… Марко показался мне более… ну, не знаю… эффектным? Более уверенным в себе, более открытым, что ли? – Пауза. – Он был не так зациклен на учебе, а я ведь чувствовала, что отвлекаю тебя. – Пауза. – В нем было как-то больше света, больше жизни. – Пауза. – Не знаю. Ну ты сам понимаешь, в нашем тогдашнем возрасте люди очень поверхностно относятся к принятию решений.

Где ж тут поверхностность? Я был тогда – и, соответственно, остаюсь до сих пор – унылым, мрачным, занудным, немодным, никому не нужным и нелепым. Но все это не кажется мне поверхностным. Это никак не повреждения мягких тканей, а опасные для жизни проникающие ранения внутренних органов.

– Тебе больно меня слушать? Ну так вот, он оказался размазней и кретином, если это тебя утешит.

Это меня не утешит, но ведь и не за утешениями я к ней шел. Мне нужен был осязаемый результат, и я его очень даже получил. Я получил не доводы в пользу всесилия рока, как с Элисон Эшворт, не Сарины попытки переиграть прошлое, не известие о том, что в случае с Пенни я ни черта не понял, а предельно ясное объяснение, почему кому-то что-то дано, а кому-то – нет. Позже, уже в такси, я понял, что Чарли всего-навсего по-своему сформулировала мои собственные соображения относительно моей гениальной способности быть нормальным; этот свой конкретный – и, видимо, единственный – талант я, судя по всему, несколько переоценивал.

22

У группы Барри скоро концерт, и он хочет повесить в магазине объявление.

– Нет. Обойдешься.

– Спасибо за поддержку, Роб. Страшно тебе благодарен.

– Я думал, ты согласен с правилом про объявления дворовых команд.

– Ага, оно распространяется на тех, кто приходит с улицы. На неудачников.

– Постой… Suede – ты их послал. The Auteurs. Saint Etienne[73]. Это они, по-твоему, неудачники?

– Что значит я их послал? Правило придумал ты.

– Но оно же тебе нравилось, разве нет? Ты же с огромным кайфом велел этим ребятам убираться к чертовой матери.

– Я был не прав, договорились? Ладно тебе, Роб. Нам нужно зазвать кого-нибудь из постоянных покупателей, а то вообще пустой зал будет.

– Хорошо. Как называется команда? Если название мне понравится, вешай на здоровье.

Он тычет мне в нос объявление:

– Barrytown… Barrytown? Твою мать, тебе не кажется, что ты вконец обнаглел?

– Это не в мою честь. У Steely Dan есть такая песня. Она и в «Коммитментс»[74] играет.

– Ну и что? Нельзя с именем Барри петь в группе под названием Barrytown. Это все равно что…

– У них еще до меня было это козлиное название, понял? Не я его придумал.

– То есть поэтому ты с ними и поешь?

Барри Барритаунский молчит.

– Что, не так?

– Это была всего одна из причин, почему они меня пригласили. Но…

– Обалдеть! Тебя позвали вокалистом исключительно за твое имя! Конечно, Барри, вешай, пожалуйста, свой постер. Хочу, чтобы об этом узнало как можно больше народу. Только не в витрину, ладно? Куда-нибудь сюда, над полками.

– А билетов сколько отложить?

Я хватаюсь за бока и заливаюсь невеселым хохотом:

– Ха-ха-ха. Хо-хо-хо. Не надо, Барри, сейчас концы отдам.

– Ты что, не придешь?

– Разумеется, не приду. По-твоему, я похож на человека, который попрется в какой-нибудь кошмарный паб слушать экспериментальный грохот? – Я смотрю на постер. – А-а, вонючая дыра «Гарри Лаудер»! Ха!

– Теперь я вижу, чего стоит твоя дружба. Ты злобный сукин сын, Роб, ты об этом знаешь?

– Злобный? Потому что не иду на Barrytown? Не думал, что одно из другого следует. А сам ты был исключительно мил с Диком и Анной, не правда ли? Благодаря тебе она теперь чувствует себя с нами как в родной семье.

Чуть было не забыл, что больше всего на свете я сейчас желаю непреходящего счастья Дику с Анной. Какой же я в таком случае злобный?

– Ну с Анной я так, немного прикололся. С ней все в порядке. И я же… я же не виноват, что у тебя со всех сторон облом.

– А если бы я где-нибудь выступал, ты, поди, первым занял бы очередь?

– Первым не первым. Но послушать пришел бы.

– Дик идет?

– Ясное дело. И Анна тоже. И Мэри со Стейком.

Неужто в мире и вправду так много добрых людей? Не знал.

Если угодно, считайте меня злобным. Сам я, правда, себя таковым не считаю, но зато я определенно разочарован в себе; я думал, что буду достоин хоть немного большего, чем имею. И дело не только в работе, не в том, что мне тридцать пять и я совсем один, пусть от этого всего и не легче. Дело в том… ну, не знаю. Вы когда-нибудь рассматривали свои детские фотографии? Или детские фотографии знаменитостей? Они, по-моему, не могут оставить равнодушным – глядя на них, либо радуешься, либо тебе становится грустно. Есть одна симпатичная фотография маленького Пола Маккартни, и, впервые увидев ее, я очень порадовался: огромный талант, огромные деньги, долгие годы безоблачной семейной жизни и очаровательные дети, а он ведь еще ни о чем этом не догадывается. Но бывают и другие фотографии – президента Кеннеди, рок-музыкантов, загнувшихся от наркотиков, людей душевнобольных и двинувшихся рассудком, людей, которые убивали, которые себе и другим приносили несчастья столь разнообразными способами, что и не перечислишь, – смотришь на них и думаешь: стоп, не надо расти! Лучше тебе уже не будет!

Последние несколько лет, рассматривая свои детские снимки, которые я так неохотно показывал подругам… я начал, глядя на них… нет, не жалеть себя, несчастного, а испытывать что-то вроде тихой щемящей грусти. На одной фотографии я запечатлен в ковбойской шляпе и с пистолетом, нацеленным прямо в объектив; я тогда очень постарался быть похожим на ковбоя, но у меня ничего не получилось. Теперь я с тяжелым чувством смотрю на этот снимок. Лоре он казался чрезвычайно милым, и она даже пришпилила его к стенке на кухне, но я его потом снял и убрал в стол. Мне все хочется извиниться перед тем парнишкой, сказать: «Прости, что подвел тебя. Я должен был за тобой приглядывать, но все напортил: принял несколько ошибочных решений и таким образом превратил тебя в меня».

Понимаете, тот маленький мальчик пошел бы слушать Барри; он бы не напрягался из-за Иеновых рэперских штанов, из-за Пенниной ручки с фонариком (ручка с фонариком ему бы даже понравилась), из-за полетов Чарли в Штаты. Он бы не понял, почему, собственно, меня все это бесит. Если б он вдруг оказался здесь, если б спрыгнул с фотографии и попал в мой магазин, он бы не раздумывая бросился на улицу и побежал обратно в 1967 год со всей скоростью, какую только способны развить его маленькие ножки.

23

Наконец-то через месяц или около того после своего ухода Лора заезжает забрать вещи. Имущественных споров у нас не возникает: все лучшие записи принадлежат мне, а вся лучшая мебель, большая часть посуды и книжек в твердом переплете – ей. Единственное, что я делаю, это отбираю стопку пластинок и несколько компактов, которые я ей когда-то подарил, – мне так и так хотелось их купить, но я думал, что они и ей понравятся; в итоге они растворились в моей коллекции. Я подхожу к делу очень тщательно и честно: сама бы она не вспомнила и о половине, и я легко мог бы оставить диски себе, но я отыскиваю их все до одного.

Я боялся, что она притащит с собой Иена, но она не притащила. То, что он мне звонил, ее явно смущает.

– Ерунда, забудь.

– Нет, он не имел права так поступать, и я ему об этом говорила.

– Вы все еще вместе?

Она смотрит на меня, чтобы убедиться, что я не шучу, а потом состраивает несчастную физиономию… выглядит это не слишком привлекательно, если задуматься.

– У вас все хорошо?

– Если честно, мне не хочется об этом говорить.

– То есть плохо, да?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

Она одолжила на выходные «Вольво Истейт» своего отца, и мы набиваем его до отказа; потом она поднимается в квартиру выпить чашку чаю.

– Хороша трущоба? – говорю я.

Она оглядывается по сторонам, останавливаясь взглядом на пыльных тусклых проплешинах, оставшихся на стенах там, где раньше были ее вещи, и поэтому я чувствую необходимость предварить возможные критические замечания.

– Прошу тебя, Роб, сделай ремонт. Он обойдется не очень дорого, а тебе сразу станет лучше.

– Спорим, ты сейчас и не вспомнишь, как тебя угораздило поселиться здесь.

– Почему не вспомню? Я поселилась здесь, потому что хотела быть с тобой.

– Нет, я не о том… Сколько ты зарабатываешь? Сорок пять тысяч? Пятьдесят? И с такими деньгами ты жила в убогой норе в Крауч-Энде.