Ник Хлорин – Танцы казначея. Censored version (страница 3)

Отпустило, но порой бывают рецидивы. Когда понимаю, что тебя больше не увижу. Что жизнь без тебя пустая. Что было все, а теперь все плохо без каких-либо перспектив».

«(Люблю слово «своеобразный». Как-то очень давно, еще в школе, я спросила у старшей девочки, красивая ли я, а она мне так и ответила: «Своеобразная». Что означало: «Конечно же нет, но я не могу сказать тебе это в лицо, некрасиво как-то получится». )

Тот вечер начался своеобразно. У меня были вишневые взбитые сливки, и мы добавляли их в виски, и ты случайно испачкал ими мою щеку, а потом слизывал, а потом целовал меня, и было так сладко вишнёво, и земля из-под ног исчезала. Мы курили в окно, укутавшись в одну простынь вдвоём, и в этот момент пошёл снег: самый первый в том году. Так волшебно.

Утром мне было стыдно и счастливо-смешно одновременно. Я не спала ни секунды, хотя ты ушёл под утро. Я не могла уснуть, хотя ты меня собственноручно уложил в кроватку, подоткнул одеялко, поцеловал в лобик и назвал своей принцессой.

На пары в тот день я шла, оглядываясь, боясь столкнуться с тобой: стыдненько. А к обеду твой друг мне записку от тебя передал. И я начала смеяться прямо посреди пары. Мне замечание сделали, а я все равно смеялась. И домой прибежала на одном дыхании. А вечером ты узнал, что я не ем два дня, и к себе позвал, и с ложечки кормил.

А потом мы снова сладко-вишнево целовались, ты снимал с меня одежду, шутя, что я могла бы и сама это сделать. Твои плечи были самыми красивыми, кожа самой мягкой, а уши завораживающе-эльфийскими. Объятия самыми нежными и искренними.

Был ли это мой самый счастливый день в моей жизни?

Не исключено.

Я ушла рано утром – мне было надо – самая глупая причина.

Я должна была написать тебе. Или не уезжать вообще. Но что уж теперь, столько времени прошло. Эти отношения закопала я, своими руками, здесь мне не на кого свалить вину. Но это то, из-за чего больно до сих пор.

Я узнавала твой силуэт: издалека, со спины, среди толпы. Сердце замирает, я забываю, как надо дышать.

Я знаю, у тебя от меня миллион проблем было. Слишком любила, чтобы дальше портить тебе жизнь.

Люблю. Люблю. Люблю.

Вернись, пожалуйста, а, это же про…»

– О, читаешь? Как тебе? – Ками вышла из душа, обернувшись в одно большое полотенце, а другое поменьше водрузив на голову, как султанскую чалму. Я отметил, что ее лицо и правда изменилось, сейчас это даже близко не прежний неприятный птичий профиль: нос, в кончик которого можно вписать золотое сечение; губы больше не были «большими», они казались божественными, идеально подходящими к ее лицу, да и вообще к любому лицу. Губы – эталон. Стресс на фоне всего пережитого обнажил лезвия и без того притягательно выступающих высоких скул. Это все еще была не привычная так нравившаяся мне классическая русская красота, но красота внеземная, рептилоидная. Интересно, в Мэленде она считается привлекательной?

– От кого эти письма, Ками? И кому?

– Без понятия. Возле склепа отца иногда оставляют. Любовницы наверное. Но некоторые красиво пишут, мне нравится, – девушка достала из шкафчика два стакана и налила нам виски. Затем, немного подумав, засыпала зерна в кофемашину и включила ее.

– Сделаю нам айриш, пожалуй. Кстати, сейчас мое любимое найду. Там стишки, – Ками забрала бумаги у меня из рук и принялась быстро перебирать их, пока не извлекла из стопки особенно мятый разлинованный листок размера А5, судя по всему, вырванный из какого-то блокнота. Девушка протянула его мне:

– На, сам читай, я стесняюсь стихи декламировать.

Я взял в руки листок и начал читать:

«У Бабочек в сердце иммунитет К моему Никотину. И режет нам души каждый момент, Подобно ножам гильотины. В клочья разорван твой старый портрет. И зашит по швам. У Бабочек в сердце иммунитет, Но Не у наших мам. Наивные мысли: нужна ли мне жизнь, Если тебя рядом нет. Их Буду, Наверно, текилой глушить. У бабочек – иммунитет. Сколько еще нужно мне сигарет, Чтоб пережить этот час? У Бабочек в сердце иммунитет, Но Нифига не у нас. Зеленая Венгрия шлет свой привет, Целует слюняво в лоб. У Бабочек в сердце иммунитет, А ты без Него не смог. О чем мы мечтали? Уехать из дома, держа курс на солнечный свет? Махаонам смешно, и ведь даже к такому У Бабочек иммуНитет».

– Что думаешь?

– Не знаю, – честно ответил я, – я не большой поклонник поэзии.

– Ну вот смотри. У бабочек сердца-то и нет. А орган, его заменяющий, располагается в брюшке. Тут у нас кто-то умер, лирическая героиня пытается это переживать так, как только может. Не как умеет, нет, она не умеет. Ни в кого из нас изначально не заложена функция переживать утрату. Это в принципе противоречит натуре человеческой – грустить, однако, когда такой момент приходит, мы начинаем действовать интуитивно, проворачиваем любые манипуляции, лишь бы облегчить свое состояние. Если у тебя болит голова, ты пьешь цитрамон. А если душа? Таблеток от такого нет, вот мы и ищем, чем их заменить. Девушка курит, пьет текилу, в порыве истерики рвет портрет любимого, а потом немного успокаивается и со слезами пытается склеить его обратно, ведь это – единственная память. И бесконечно завидует бабочкам, у которых нет сердца, а, стало быть, они не могут чувствовать душевных страданий, а только смеются над ее горем, ничего не понимая. Прямо, как ты поэзию.

Я держал в руках стакан с до неприличия гейского вида кофейно-алкогольным напитком, следя за тем, как Ками вылизывает взбитые сливки из своего стакана длиннющим языком. Это не вызывало у меня ни малейшего сексуального возбуждения, как, впрочем, и отвращения. Я привык. Ну Ками и Ками. Ну экстравагантная немного, ну странная, но явно же не хуже всех, разговаривать и работать с ней можно. С Каем и то было тяжелее. Сливочки он вот так придурочно не слизывал, конечно, зато производил впечатление человека, способного голыми руками вынуть из тебя кишки, а затем спокойно поправить галстук и поспешить на семейный ужин. Не удивлюсь, если он действительно что-нибудь подобное практиковал.

– Ками, почему ты назначила заместителем Лену? – задал я вопрос, волновавший меня с самого ее назначения.

– Я думала о тебе, – усмехнулась девушка, – но это трудно объяснить.

– Ты мне не доверяешь? – признаться, я не совсем понимал, но было логично, что и до этого не слишком психически стабильную Ками покушение и смерть близкого человека превратили в законченного параноика, хоть и держалась она молодцом.

– Who knows1… – ответила она, театрально запрокинув голову к потолку, а затем спешно опустошила свой стакан одним глотком, – Да и к тому же, ты все еще не гражданин Мэленда. Я могла бы, разумеется, запросить для тебя паспорт, а затем и ранг, дело плевое. Хотя, все равно головная боль… Слушай, а давай придумаем тебе другую должность, хочешь?

– Какую?

– Нуу, кто ты по образованию?

– Я окончил ФИНЭК2.

– Финансист, значит?

– Экономист.

– Прекрасно. Тогда будешь у нас казначеем!

– «У вас»?

– В Мэленде!

– Я там даже не был никогда, – засмеялся я.

– Ну вот приедешь, и сразу станешь казначеем! Там хорошо. Закаты всех цветов радуги и никакой-никакой петербургской серости…

После той ночи, перетекшей в утро, я стал для Ками кем-то вроде лучшей подружки. По вечерам мы вместе курили ментоловый Pall Mall (цвет пачки идеально подходил к новым стенам нашего штаба) и смотрели на звезды. Вот и сейчас мы шли по жабье-зеленому коридору с колоннами, сверкающими фиолетово-черным неоном, в сторону балкона-террасы, которого, к счастью, не коснулись дизайнерские идеи новоиспеченной госпожи-посла.

Мы вышли на балкон-террасу, молча закурили наш ментоловый Pall Mall и уставились на звезды.

– И почему все ругают европейскую часть России за отсутствие звезд на небе? Может, их и не так много, но мне хватает. Красиво же, – пробормотала Ками.