Ник Харкуэй – Ангелотворец (страница 22)
Старик один раз кивает сам себе – резко. И спрашивает:
– Так кто вы такой?
– Джо Спорк. – Джо в замешательстве улыбается и видит (или воображает?) проблеск узнавания во взгляде из-под полей зюйдвестки.
– А я – Тед Шольт.
– Здравствуйте, мистер Шольт.
– О, зовите меня просто Тедом. Или Хранителем… Лучше Тедом, Хранителем меня уже давненько не называли.
– Здравствуйте, Тед.
– Джо Спорк. Джо Спорк. Спорк, Джо. Для хиппи сезон не тот, а застройщики одеваются побогаче. Турист-походник? Контрабандист? Самоубийца, решивший покончить с собой на почве несчастной любви? Поэт? Полицейский? – По его тону не вполне ясно, кого он держит в наименьшем почете.
– Часовщик.
– А! Тик-Так Спорк! Ну, конечно! Тик-Так Спорк и Фрэнки на дереве. Разумеется, их давно нет. Часовщик Тик-Так Спорк!.. Жди, велела она мне. День настанет, ты только жди. Машина изменит все. Книга хранит тайны, все тайны в ряд. Смерть хранит тайны, сказала она. Смерть бьет в барабан, неостановима ее колесница.
Джо потрясенно глядит на него.
– Как вы сказали?
– Тик-так? – Остекленевший взгляд старика блуждает по лицу Джо, словно что-то ищет и не находит.
– Нет, потом. «День настанет, только жди»?
– Буруны в котле, океан в ларце. Пчелы ангелов творят, перемены в книге спят, – с благодушной улыбкой произносит Шольт. – Тебе все это известно, не так ли, Тик-Так Спорк?
– Нет, – осторожно отзывается Джо.
– Еще как известно! Время – плющ, смерть – дрок, свободу дарит поворот. Морем тонем, отменим море! А ты помолодел, Тик-Так Спорк. Раньше ты выглядел старше.
– Тед?
– Да?
– На что оно похоже?
– Свеча, книга и колокольчик. Чтобы изгонять призраков. Рая нет, суда нет. Лишь Книга – и страницы для музыкальной шкатулки.
Джо Спорк ошарашенно замирает.
– Тед, я вам посылку привез.
– Я не получаю посылок. Живу в теплице с пчелами, вырубаю дрок, вырезаю плющ, починяю крышу и так далее. В наши дни «крыша протекает» значит «спятил». Жестоко, я считаю.
– В самом деле. Смотрите, здесь указан ваш адрес, видите? Я его записал.
Затуманенный взгляд Теда Шольта резко проясняется, а с ним ненадолго и разум.
– «Судьба» есть состояние абсолютной механической предопределенности, при котором все является следствием всего. Если выбор – это иллюзия, что есть жизнь? Сознание без воли. В таком случае мы – лишь пассажиры или… хуже того, заводные поезда. – Он пожимает плечами, и взгляд его вновь туманится. – Враг записан, не воскрешен. Его части теперь раскиданы всюду, подобно неразорвавшейся бомбе. Не давайся Хану! Никогда! – Шольт явно порывается бежать, потом вдруг успокаивается. – Да что я, он давно умер. Опасности нет. Пирог, говоришь, привез?
– Нет. Книгу.
Тед Шольт всплескивает руками.
– Обожаю пироги. Особенно шоколадные с кремовой глазурью. Золотистый сироп. Долго застывает, конечно, надо иметь терпение, но мне однажды сказали, что время – это фикция.
– Тед? Книга у меня. Книга и все остальное.
Шольт рассеянно почесывает живот. Под непромокаемым плащом у него, похоже, какая-то юбка из мешковины.
– Что ж, славно… – его взгляд вновь проясняется, да так внезапно и стремительно, что Джо становится не по себе; Шольт быстро хватает Джо за руку. – Вы ее привезли? Она здесь? Сколько у нас есть времени? Живо, живо, за нами идут!
– Кто?
Впрочем, Джо Спорк уже бежит, повинуясь былым инстинктам: когда кто-то говорит «за нами идут», ты делаешь ноги, а подробности выясняешь потом.
– Да все! Шеймус, конечно. Может, Джасмин. И остальные, их много, очень много, даже если ты их не видел! А я совсем выжил из ума. Не говоря о том, что песок из меня сыплется. Господи, почему так долго? Бежим, бежим! – Он хватает Джо за руку. – Говоришь, ты Джо
– Вы знали Дэниела? Он был моим дедом…
– Нет времени! Предаваться воспоминаниям будем позже. У камелька, да, и под шоколадный пирог. Ты угощаешь! Но не сейчас, не сейчас, сейчас пора браться за дело, пока не опоздали! Как же так, это должно было случиться десятки лет назад… Почему так долго? Вперед! – Узловатые руки хватают и тащат, тащат за собой Джозефа. – У нас нет времени!
Тед Шольт, к счастью, пахнет не так ужасно, как выглядит. От него веет воском, зеленью и землей. В ярде от автомобиля он останавливается, как вкопанный, и показывает на него пальцем.
– Кто это?
– Билли. Он подкинул мне этот заказ.
– Билли – то есть Уильям? Не знаю никаких Уильямов.
– Он – друг [9].
Шутка нечаянная и старая, как мир. Шольт не в курсе, он садится на заднее сиденье. Дремавший Билли подскакивает с криком: «Иисусе!», а Тед подается к нему, тараторя:
– Иисус был мать Марии, Мария встретила Гавриила на перекрестке, а перекресток – это там, где плющ встречается с дроком, где тонем морем, отнимем море, отменим море, где Фрэнки творила ангелов во древе!
Эти слова, конечно, ничуть не разряжают обстановку. Билли выкручивает голову, чтобы получше разглядеть врага, а Тед шарахается прочь, забиваясь в угол салона и вопя во всю глотку:
– Ангелотворец! Ангелотворец!
Джо впервые за несколько лет вынужден повысить голос:
– Билли! – кричит он. – Билли! Билли, все хорошо, это Тед, у него голова не в порядке, но он и есть наш клиент. Или представитель клиента, ясно?
– Джозеф, этот старпер чокнутый! К тому же в платье!
– Это ряса, – поправляет его Тед. – Я – священнослужитель. – Слова звучат столь неожиданно и столь правдоподобно, что оба на какое-то время умолкают. Тед пожимает плечами. – Ну да, было дело. Часовня стояла далеко от обрыва, понимаете? Поэтому не упала.
Тут он поднимает руку, и его лицо искажает гримаса страшной боли; Джо невольно приходит в голову, что причиной его помутнений может быть не безумие, а физическая боль.
Тед Шольт действительно живет в теплице, однако теплица эта в викторианском стиле – просторная двухэтажная громадина со стеклянными стенами. Где-то наверху горит свет, и Джо различает очертания импровизированной кровати и письменного стола. Потрескавшиеся стекла заклеены липкой лентой, и да, вся конструкция плотно опутана лозами плюща-захватчика. Подойдя ближе, Джо признает, что картина действительно жуткая: словно голодные щупальца ползут по телу большого раненого зверя, норовя обнаружить лазейку и добраться до внутренностей.
Внутри тепло. Стекло и плющ делают пространство практически герметичным. Всюду, как на газовом заводе, проложены причудливо переплетающиеся трубы горячей воды. Тед снимает зюйдвестку, тем не менее остается в зеленых резиновых сапогах. Его ноги едва слышно шлепают по дощатому полу.
– Вы плаваете? – неожиданно для самого себя спрашивает Джо, когда они поднимаются по лестнице. – Ну, в море. Летом. Я слышал, многие плавают. Даже под Рождество.
Черт побери, если тут целая деревня ушла под воду, сложно было придумать более бестактный вопрос. Он умоляюще смотрит на Билли:
Тед не отвечает. То ли не расслышал вопроса, то ли решил его проигнорировать – мол, что с него, сумасшедшего, взять. Вместо ответа он хватает Джо за руку:
– Живо, живо!
Джо и Билли проходят за ним вглубь теплицы.
Подсобка невероятно огромная. В торце, выходящем к морю, – распахнутые настежь кованые двери. Джо вновь принимается гадать, как теплица выдерживает зимние ветра и почему до сих пор не рухнула. Даже сейчас видно, как стекло прогибается от ветра, и вся конструкция непрерывно скрипит и стонет. Воображение рисует страшную картину: все стены лопаются одновременно, наполняя внутреннее пространство миллионами смертоносных стеклянных лезвий.
Очевидно, пока это не случилось. То ли плющ спасает, то ли заросли дрока и невысокие коренастые деревья на краю обрыва. А может, стекло здесь непростое, какое-нибудь многослойное, бронированное, каким во Вторую мировую оснащались кабины военных самолетов.
– Сюда! – кричит Шольт. – Сюда, сюда, нам выше!
Они выходят сквозь кованые двери на улицу и попадают на винтовую лестницу, какую ожидаешь встретить в каменном замке, а никак не за стеклянной стеной теплицы на краю обрыва. Ветер лютует, так и норовит столкнуть их в пропасть. Джо успевает пожалеть, что надел просторный плащ: тот развевается и хлопает на ветру, как крыло исполинской летучей мыши.
Шольт одолевает последнюю ступеньку, и они выходят на крышу теплицы, где оборудовано что-то наподобие крытой веранды. Всюду валяется копившийся десятилетиями хлам: старая ручная косилка, две шины, мотки проволоки и заборные столбы. Билли Френд хмурится навстречу пронизывающему до костей ветру и вдруг взвизгивает, споткнувшись о груду человеческих конечностей, которая при ближайшем рассмотрении оказывается сваленными в кучу руками пластиковых манекенов. Он облегченно выдыхает.