Ник Харкуэй – Ангелотворец (страница 10)
А тайны здесь, несомненно, есть. Одна из дверей ведет вовсе не в чулан, а под землю, в тайный склад боеприпасов, соединенный посредством викторианского канализационного туннеля cо средневековой криптой, которая в свою очередь ведет в пивоварню. Имея точную карту, можно спокойно пройти отсюда до Блэкхита, ни разу не поднявшись на поверхность.
Где-то здесь – хотя сам Джо никогда этого не видел, – в освященной веками берлоге Мэтью Спорк готовил свои первые нападения на банковское сообщество Лондона. В сводчатом зале со стенами из красного кирпича и йоркского песчаника Мэтью впервые выпустил очередь из пистолета-пулемета Томпсона и сумел его укротить. Юный Джо, выросший на комиксах и небылицах, представлял, что отец сдерживает под землей русскую армию, убивает инопланетян и чудовищ – в общем, следит, чтобы дети Лондона спали спокойно. Каждый день молодчики Голландца Шульца и Корпорации убийств сражались в ресторане «Пэлас Чопхаус», и каждый день отец Джо оставался цел и невредим. Сквозь блистательные сны о сражениях и победах Мэтью шагал, подобно титану, в дыму кордита и сиянии славы.
Порой Джо гадает, где сейчас тот пулемет. Он годами хранился за стеклом в отцовском кабинете, и малолетнему сыну Дома Спорка строго-настрого запрещалось его трогать. Джо глядел во все глаза, когда Мэтью его чистил и иногда отливал для пулемета особые пули. Но играть с «томми-ганом» было нельзя – никогда, ни при каких обстоятельствах. Ни по важным датам, ни по праздникам.
Так и не научил. Быть может, пулемет ждет его где-то здесь, внизу?
Лондон стар и хранит тайны множества поколений.
Дверь прикипела: открывать приходится пинком. Грязь, ракушки, судорожный плеск какой-то удирающей твари. Значит, вода становится чище. Впрочем, и дверь проржавеет быстрее: кислород, немного соли, уйма бактерий. Надо будет прийти сюда и заменить ее. Или позволить Темзе взять свое и смотреть, как последняя мелочевка Дэниела уплывает в Голландию, а потом вздохнуть чуть свободнее. Печальнее, но свободнее.
С крючка на уровне плеч свисает вечный фонарь. Забавно, что самозаряжающиеся динамо-фонари опять входят в моду. Этот Джо смастерил под руководством Дэниела сам, в возрасте девяти лет. Они даже выдули вместе лампочку – стеклянный шарик с нитью накаливания, наполненный инертным газом. Она сразу взорвалась, и пришлось заменить ее на обычную, из магазина.
Белый луч выхватывает из темноты сваленное в кучу барахло. Фарфоровая корова; черно-белая жестянка, в которой хранились истлевшие резинки; жуткая марионетка с перерезанными нитями. А там, на дальней полке, строгий кожаный футляр в прозрачном полиэтиленовом пакете для защиты от влаги: коллекция джазовых пластинок.
Джо берет футляр в руки и, руководствуясь неизвестно чем, извлекает на свет первую попавшуюся пластинку, а остальные убирает на полку. Мгновением позже он достает из карманов два предмета – свои недавние приобретения – и кладет их рядом с футляром.
Паранойя чистой воды. Все равно что обыскивать собственную машину на предмет бомб, увидев валяющийся на асфальте кусок проволоки.
Пластинку Джо прячет под пальто и уносит в мастерскую.
Граммофон у него классический: раструб из темно-коричневого дерева, корпус дубовый, с мозаикой, диск покрыт сукном и украшен серебряной чеканкой. Даже ручка прекрасна. Джо реставрировал граммофон несколько месяцев. Прежний владелец хранил его на чердаке, облюбованном летучими мышами.
Он заводит его. Медленно – потому что негоже торопить даму, даже если очень надо. Игла старая, он заменяет ее на новую. Затем наливает себе чаю и читает все, что написано на конверте. Слим Гейллард. Джо про него слышал. Высокий Слим с длинными паучьими кистями – арахнодактилией, – выпивал за концерт целую бутылку виски и курил одну за другой, а еще умел играть на пианино с подвывертом. Тут надо заметить: он не просто ложился на табурет и, скрестив руки, играл, а разворачивал кисти ладонями вверх и играл костяшками пальцев.
Джо ставит пластинку и опускает иглу.
Что ж, это определенно не Слим Гейллард.
Женский голос – тихий, старый, проникновенный. Принадлежит явно не англичанке. Француженке? Или кому поэкзотичнее? Сразу не разберешь.
– Прости, Дэниел.
Джо словно окатывают с ног до головы ледяной водой. Волосы на руках резко подскакивают, как виноватые часовые, заснувшие на посту. Невозможно, невозможно! Голос покойницы.
Только Фрэнки.
– Прости, пожалуйста, прости меня. Я не могла остаться. Мне нужно работать. Это мое самое великое открытие, самое важное. Оно изменит мир. Да здравствует истина, Дэниел. Клянусь: истина дарует нам свободу!
Богатый, роскошный, хрипловатый. Голос Эдит Пиаф. Голос Эрты Китт. Голос, исполненный эмигрантской горечи вперемешку с тоской и пророческой уверенностью.
– Никому не рассказывай. Иначе меня остановят. То, над чем я сейчас работаю… позволит выкорчевать множество старых, трухлявых и больных деревьев, а некоторые люди успели в них обосноваться. Иные и сами сработаны из той же древесины. Все луки и стрелы мира сделаны из нее… Я положу этому конец. Я сделаю нас лучше. Люди должны стать лучше!
Джо ждет, что она скажет: «Я люблю тебя», но нет, на этом запись обрывается, а на обратной стороне пластинки тишина – бесконечный треск белого шума, будто дождь барабанит по старым чугунным водостокам.
III
Эди Банистер чувствует себя свиньей. Нет, хуже: она сознает свою порочность. Причем порочность, увы, не плоти, а духа. Она нехорошо поступила с Джошуа Джозефом Спорком. В сущности, облапошила его, пусть и ради всеобщего блага, во имя процветания людского рода. Она убеждала себя, что в ее поступке нет ничего личного. Что это наилучший выход. Теперь же, глядя на игрушечного солдатика, мастерски им отремонтированного, и вспоминая выражение плохо смиряемого разочарования на лице Джозефа, когда он понял, что больше ему ничего не предложат, она чувствует себя злодейкой. Все яснее убеждается, что лелеет в душе давнюю обиду, которой куда больше лет, чем Джо Спорку, и просто выбрала такой незаурядный способ отмщения. Долг, любовь, идеализм и злость все эти годы бродили в ней и наконец вырвались на поверхность. Она заглядывает себе в душу и видит там червоточину.
– Твою ж мать, – жалуется она Бастиону.
Тот глядит на нее своими розовыми стеклянными шариками и фыркает. В выражении его морды вроде бы читается намек на одобрение и даже на похвалу, но, возможно, у него просто газы. Ничего, скоро узнаем.
– Мать-перемать, – говорит она.
Потом хватает со стола солдатика и, даже не взглянув на него, прячет обратно в шкатулку. Менять коней поздно. Делу дан ход. Процесс запущен. Эди Банистер, девяностолетняя старуха и поборник традиционных устоев, одним нажатием кнопки привела в движение махину революции. У нее вновь вырывается горестный вздох. Как же все-таки странно на старости лет оказаться суперзлодейкой!
Впрочем, в глубине души она готова признать, что спятила. Если и так, это особенно жестокий вид сумасшествия – без утраты способности ясно мыслить, – и ни одна леди такого себе не пожелает. Ее шарики не заехали за ролики, крыша не протекает. Словом, все симпатичные разновидности безумия, нет-нет да одолевающие сверстников, обошли ее стороной. Если уж на то пошло, она рехнулась. Эди примеряет на себя это словцо. Пожалуй, оно хорошо отражает ее гнев – и упадок сил.
Эди Банистер рехнулась. Причем она не буйнопомешанная, нет, она рехнулась на британский манер: все ее представления о жизни, все столпы, на которых испокон веку зиждилась ее картина мира, внезапно рухнули. Хотя почему «внезапно»? Это происходило постепенно, с ее ведома и даже согласия. Можно сказать, она прошла дистанционный курс по выживанию из ума. Рехнула саму себя.
– Я думала, вы все сделаете правильно, – сообщает она воображаемой веренице правителей последнего полустолетия, виновато потупивших глаза в пол. – Я в вас верила! А вы!.. – добавляет она, обращаясь к электорату. – Обленившиеся, продажные, тешащие себя самообманом… О-ох, будь вы моими детьми, уж я бы…
Тут она осекается. Они ей не дети. Нет у Эди Банистер ни сыновей, ни дочерей. Только Бастион, да поблекшая с годами любовь человека, чье доверие она предавала последние полстолетия. Предавала во имя стабильности и безопасности. Глядишь, поживет мир в покое, насладится тишью да благодатью, убеждала она себя в ту пору, – и опомнится.
Однако что-то пошло не так. Прогресс, уверенно маршировавший вперед, неожиданно свернул в подворотню и стал жертвой разбойного нападения. Берлинская стена и Вьетнам, геноцид в Руанде, 11 сентября, тюрьма в Гуантанамо, террористы-смертники и глобальное потепление; да взять хоть Вогана Перри, будь он проклят, это маленькое исчадие городских окраин, который жил практически за углом и убивал людей без счета и без жалости, о чем никто не знал, потому что всем было плевать. Эди Банистер служила пустому трону. Не было никакого прогресса. Не было стабильности. Просто некоторые события происходили не у нее под окнами, а где-то очень далеко.