Ник Гернар – Шут (страница 22)

— А я и не свой имел в виду. Для этого я слишком брезгливый.

Никитин вдруг рассмеялся. Совсем неуместно и странно.

— Монгол-Монгол… — протянул он с мечтательной интонацией старика, поучающего ребенка. — Не было у меня никаких коварных замыслов. Наша Сильфида…

— Даже не смей ее так называть! — мой голос все же сорвался на низкую, звериную ноту, но я тут же взял себя в руки, впившись пальцами в кожаную обивку сиденья.

— Отчего же? — лениво протянул тот. — Для тебя и меня Таня ведь была даже не просто «наша», а общая. Я ведь спал с ней тогда.

У меня аж в ушах зазвенело. Кровь ударила в виски, застилая глаза красной пеленой.

Казалось — убил бы ублюдка.

Но вместо молниеносного рывка я лишь медленно, с нажимом повернул голову в его сторону, и все мое тело замерло в готовности, как у хищника перед прыжком.

— Мне это неинтересно, — выдавил я сквозь стиснутые зубы. Никитин внимательно посмотрел на меня, его легкомысленность куда-то испарилась.

— А ты и вправду изменился, — констатировал он без тени насмешки. — Стал сдержанней. Умеешь держать удар. Но я не ударить тебя хотел, а объяснить ситуацию. Женщина, о которой ты говоришь, не была мне чужой. И тот факт, что я помню ее спустя столько лет, уже само по себе подтверждает это. И тебя тоже помню. Вот Ладыженский — тот не вспомнил твое лицо. Хотя вместе со мной раз десять смотрел видео самоубийства Штальмана, где ты попал в кадр. Мне было всего сорок два, круг общения ограничивался проходчиками и учеными, среди которых если и появлялась женщина, то идентифицировать ее было непросто не только с первого, но и со второго взгляда. А еще у меня на то время имелась жена, озабоченная только своими физиологическими проблемами с естественным деторождением, которое меня не интересовало в принципе. И тут — Сильфида. Неглупая, привлекательная.

Он помолчал, давая мне переварить сказанное. Я не сводил с него взгляда, каждый мускул был напряжен до предела.

— В любом случае… — лицо Никитина стало серьезным. — я рассказал тебе это вовсе не для того, чтобы кого-то унизить или задеть. Я сделал это, чтобы ты понял — я не хотел ей зла. Таню и правда штормило по-черному, интерфейс приводил ее в ужас, панические атаки следовали одна за другой. Она все повторяла: у меня в голове какой-то датчик, из-за него я слышу голоса! Я просветил ей голову вдоль и поперек, но, как ты понимаешь, так и не нашел никакого устройства. Тогда я решил, что это плод ее больного сознания. Ну а теперь частичка ее кошмара всегда со мной… — он легонько постучал указательным пальцем себя по виску. — Это ее интерфейс сделал меня Императором.

Я сидел не двигаясь, переваривая его слова. Голова шла кругом от этой информации. Могло ли быть такое, чтобы Таня лгала мне? Чтобы единственные нормальные отношения в моей жизни оказались всего лишь фальшивкой?

Никитин выдержал небольшую паузу и продолжил:

— Что же касается моих лабораторий и… манипуляций с Оком Минервы, так я и сам от них не в восторге. Но есть много причин, по которым я занимался, занимаюсь и буду заниматься культивированием Ока. Одна из них, самая очевидная — фактическое бессмертие без побочных эффектов. Знаешь, что происходит с людьми после множества репликаций? Кроме постоянной потери приобретенных мутаций и необходимости их потом нарабатывать в течении нескольких лет. Спроси об этом своего начальника. Узнай у Данилевского, почему он терпеть не может, когда кто-то в один ряд с его именем ставит имя его отца. И почему единолично обладая сокровищами своего родителя, он при этом носит фамилию деда по материнской линии.

— Могу предположить, что у его отца случились проблемы с памятью, что привело к личностному искажению, — предположил я, стараясь отключиться от эмоций. Раз уж этот разговор состоялся, надо получить от него максимум информации.

Все-таки теперь передо мной был не просто куратор Никитин. А Император.

— Проблемы с памятью — это как в театре второй звонок, — усмехнулся он, глядя в затемненное окно.

Я насторожился.

Не из-за праздного любопытства к прошлому родственников Яна, а потому что прямо сейчас эта проблема беспокоила Анну.

— И что он означает? — спросил я.

— Что скоро прозвенит третий, — с грустной улыбкой отозвался Никитин. — И тогда тьма, пришедшая со Средиземного моря, накроет ненавидимый прокуратором город. И пропадет Ершалаим великий, как будто не существовал на свете. Все пожрет тьма, напугавшая все живое… — задумчиво продекламировал он, слегка изменяя цитату из Булгакова.

— А можно конкретней? О какой тьме идет речь?.. — нахмурился я.

— Я же сказал, — усмехнулся Никитин. — Задай этот вопрос Данилевскому, а не мне. Ты ведь давно не мой подчиненный, а я — не куратор, чтобы читать тебе скучные лекции о чужих проблемах. Давай лучше поговорим о твоих. Мне пришлось прибегнуть к шантажу очень серьезных людей.

Я фыркнул. Откровенная прямолинейность, с которой Никитин рассказывал некоторые вещи, меня поражала.

— И вы так просто об этом?.. — не удержался я.

Тот пожал плечами.

— А почему нет? Или ты пойдешь рассказывать это журналистам из новостных лент? Как будто среди них найдутся такие дураки, что станут слушать подобное. И у Калинина, и у других официальных представителей, питающихся из государственного корыта, на репутации достаточно темных пятен, чтобы при желании скормить их самих. Кому-нибудь еще более жадному и голодному. Владеющий информацией владеет миром. В этом смысле Ладыженский гениален. Мало кто мог бы подглядывание в замочную скважину возвести в ранг искусства. А он — сумел. И за определенные услуги щедро делится со мной своими находками, как со старым партнером. Но шантаж на таком уровне — это временная мера. Негласный кодекс требует уничтожение улик взамен на оказанную под давлением услугу. Не я придумал эту глупость, но… Она в ходу. Так что я, конечно, притормозил развитие событий, но это временное решение проблемы.

— И что же ты хочешь в качестве платы за это?

Никитин неопределенно, как-то по-стариковски пожал плечами.

— Да, собственно… Ничего.

Я тихо рассмеялся.

— Смешно.

— Да нет, — возразил он. — Скорее, грустно… Понимаешь, Марат, в этой жизни есть определенный порог достижений. В плане влияния, самодостаточности, обеспеченности… По достижении которого можно себе позволить делать какие-то вещи просто так. Без причины. От скуки. Жизнь, Монгол, на самом деле лишь банальное чередование обыденных ситуаций. Все эти корпоративные войны, политические интриги… они следуют одним и тем же паттернам. Как шахматная партия, разыгранная тысячу раз. Но есть вещи, которые привносят в это болото новые краски. Такие, как, например, появление Отшельника. Ожидание нового этапа игры. Я почти уверен, что это будет… интересно.

Его слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначные. Никитин помолчал, словно прислушиваясь к тающему звуку собственного голоса, а потом продолжил:

— Я бы мог сказать, что хочу узнать все подробности про Гамму Триптиха. Но нет. Ничего принципиально нового там быть не может, просто какая-то цивилизация со своими особенностями. А я видел столько странностей в своей жизни, что меня уже сложно чем-либо удивить или заинтересовать. Мог бы потребовать, чтобы ты достал из рифта Императрицу, но не уверен, что это так уж необходимо — Императриц на моем веку перебывало немало. Будет ли это Анна Селиверстова, или какая-нибудь другая особа, для меня не имеет особого значения. А вот Отшельник — другое дело. В первый раз на этой роли вижу игрока. Поэтому у меня к тебе предложение. Уезжай из России.

От удивления у меня брови поползли на лоб.

— Чего?..

— Поверь моему жизненному опыту — так будет лучше, — абсолютно серьезно сказал Никитин. — Похоже, твоего начальника уже распродали по кускам. И у меня даже есть предположение, кто объявил этот аукцион. Так что даже если твой Данилевский выкрутится на этот раз, вскоре обязательно будет следующий. Поэтому я тебе очень советую поразмыслить над моим предложением. Беспрепятственный выезд я обеспечу. Просто так. Тебе не придется за это расписываться кровью и продавать душу дьяволу. Не нужно отвечать сейчас, просто подумай об этом. Только, желательно, не очень долго. И, если что, пиши. Все-таки мы не такие уж чужие друг другу люди, Монгол. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать.

Он повернулся ко мне, и в его глазах на мгновение мелькнул тот самый холодный блеск, который я помнил.

— А теперь, — он сделал легкий жест, и двигатель машины бесшумно заработал, — полагаю, тебе пора. У тебя есть дела, а у меня… свои скучные обязанности. «Кассандра» ждет. И, Монгол… — он остановил мой уход. — Будь осторожен. Семейные демоны Данилевского — это не просто метафора. И тьма, о которой я говорил… она гораздо ближе, чем кажется.

Дверь открылась, впуская шум города. Я вышел, не проронив ни слова, сел в машину. «Кассандра» плавно тронулась с места, и за окном медленно потянулись дома один за другим.

А внутри меня творился хаос.

Предавшая меня Таня. Молодой Никитин, рассуждающий как столетний старик.

И его последние слова, которые назойливой мухой кружили в моей голове, смешиваясь с цитатой из Булгакова.

«Пропал Ершалаим — великий город, как будто не существовал на свете».

О чем это он вообще?