Ник Гернар – Шут-2 (страница 56)

— Сохраняем торжественный вид, но не торопимся, пусть успеют нас снять со всех ракурсов, — вполголоса подсказал мне Ян. — А теперь поворачиваемся к последней машине. Неторопливо и синхронно…

Мы обернулись.

Двери лимузина открылись, и охрана оттуда вынесла на руках большое инвалидное кресло, в котором сидел легендарный патриарх Биосада Антон Львович Свиридов.

Ради того, что должно было произойти сегодня, он оставил свое уединение, и, накачанный стимуляторами, рискуя здоровьем прилетел в Петербург. Его руки были опущены на колени и деликатно прикрыты мягким светлым пледом, под которым скрывалась целая система капельниц, гримеры постарались придать его лицу более живой и здоровый вид.

Блогеры ахнули. Заметались между нами и Антоном Львовичем, задыхаясь от вопросов и распирающего любопытства.

Но никаких комментариев им никто не дал.

Мы подошли к Антону Львовичу. И вместе с ним под прицелом множества камер двинулись к входу в отель.

Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, в зале царила монотонная речь докладчика — представителя «ТрансУралЛогистики», зачитывающего отчет о прогнозируемых расходах на охрану и доставку эвакуированных заключенных, если их переправлять в уральский тюремный блок. Его голос, скучающий и монотонный, был единственным звуком в почтительном молчании.

Зал заседаний отеля «Гранд Исаакий» был выдержан в стиле имперского ампира: высокий потолок с лепниной и хрустальными люстрами, стены, обшитые темным дубом, и длинный стол в форме подковы, покрытый бордовым сукном. Воздух был густ от запаха дорогой кожи, парфюма, старого дерева и скрытого напряжения.

Первыми вошли охранники «Биосада», расступившись по обе стороны от входа.

И в этот миг тишина стала иной — натянутой, как струна.

В проеме показалась фигура Антона Львовича Свиридова в инвалидном кресле. Свет люстр упал на его восковое суровое лицо, на складки светлого пледа. Легенда, призрак, живой миф корпоративного мира, которого не видели на публике десятилетия. За его спиной, по левую руку, встал Николай Свиридов — темная, почти монашеская тень с непроницаемым взглядом. По правую — Ян Данилевский и я.

Волна ошеломленного вздоха прокатилась по залу.

Глава 23

Ночь, Петроград, революция

Докладчик — полный мужчина в строгом костюме — запнулся на полуслове. Его рот остался приоткрытым, глаза за стеклами очков беспомощно заморгали, перебегая с Антона Львовича на лица сидящих за столом. Он попытался было продолжить: «…что, безусловно, повышает эффективность на… на…» — голос его сорвался, потеряв логическую нить рассказа и затерявшись в гробовой тишине.

И тогда в зале прозвучал голос Антона Львовича. Сухой, с хрипотцой, но невероятно отчетливый, усиленный встроенными в его тело динамиками.

— Мне кажется, вы уже сказали все, что хотели.

Докладчик побледнел и беспомощно опустил планшет на кафедру.

Антон Львович медленно провел взглядом по замершим лицам за столом. Его глаза, глубоко посаженные, но яркие от стимуляторов, на секунду задержались на Никитине. Тот сидел совершенно неподвижно, только пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. Ни тени удивления на его высеченном из гранита лице — лишь рассеянное, прохладное выражение светского дружелюбия.

Рядом с ним Константин Ладыженский застыл в полуобороте. Его цепкий взгляд, скользнувший с Антона Львовича на Яна, стал острым и хищным, полным немого вопроса и ярости.

Окинув зал беглым взглядом, я сразу нашел среди участников Лексу. Среди всех этих платьев и костюмов она выглядела чужеродно в своих джинсах и куртке и сидела чуть в стороне от основного стола, в первом ряду кресел для гостей.

Она не застыла, как другие. Она всем телом подалась вперед, впившись взглядом не в легендарного Свиридова или Данилевского, не менее известного в широких кругах.

А в меня.

Ее разноцветные глаза, широко распахнутые, были полны такого шока, что казалось, она перестала дышать. Пальцы крепко вцепились в подлокотники кресла, словно таким образом Лекса пыталась удержать себя в нем.

На мгновение наши взгляды встретились.

Она вздрогнула. Отвела глаза в сторону.

Тем временем Антон Львович, не обращая внимания на этот вихрь эмоций, продолжил, обращаясь ко всему собранию:

— Мы немного опоздали и пропустили свою очередь для выступления, установленную регламентом. И я был бы признателен, если бы корпоративное собрание позволило нашему докладчику выступить сейчас. От имени «Биосада».

Это не была просьба. Это была констатация факта, произнесенная с такой незыблемой уверенностью, что оспаривать ее было равносильно святотатству.

Кафедра моментально освободилась. Антон Львович кивнул Данилевскому, и Ян вышел вперед.

Все взгляды, оторвавшись от живого призрака Свиридова, переместились на него. Шепот, наконец, прорвал тишину — приглушенный, как шорох опавших листьев. «Данилевский… Он здесь?.. Разве он не во втором невозвратном? Почему он здесь?.. С „Биосадом“?.. Что это значит?..»

Ян шел к кафедре неспешно, с той самой аристократической осанкой, которая в его случае казалась не позой, а естественной, врожденной особенностью. Старинные люстры ярко освещали его профиль, жесткую линию губ, наметившиеся морщинки на лбу и шрам над бровью, где когда-то поблескивал инфономик. Светло-серая тройка идеально сидела на нем, подчеркивая худобу. Левая рука в черной перчатке мерно покачивалась в такт шагам, как зловещий метроном. Всем своим обликом, от пружинистого худощавого тела до желтых глаз, Данилевский сейчас напоминал мне гепарда, готового к большой охоте.

Он поднялся по ступенькам к кафедре, положил на нее тонкую папку из темной кожи. Не спеша поправил микрофон. И поднял взгляд на зал.

В его глазах не было ни вызова, ни надменности. Только абсолютная, ледяная пустота, как у человека, которому больше нечего терять и нечего скрывать.

Он обвел этим взглядом собравшихся, на секунду задержавшись на бледном, как полотно, лице Ладыженского, на дружелюбной маске Никитина. На затылок Лексы, которая всем корпусом все еще была развернута ко входу. Тишина в зале стала физически ощутимой, давящей. Даже дыхание затаили.

И тогда Ян Данилевский начал говорить.

— Уважаемые дамы и господа, — его голос, чистый и ровный, как скальпель хирурга, вонзился в напряженную тишину зала. — Полагаю, мое появление сегодня здесь вызвало у вас много вопросов. Я постараюсь по очереди ответить на них. И, наверное, начать стоит с позиции «Биосада» касательно тюремного рифта. Она однозначная: второй невозвратный должен быть в экстренном порядке исследован, пока мы еще можем это сделать. И настолько тщательно, насколько, увы, это возможно теперь. Официально заявляю, что этот разлом в своем роде уникален. Внутри содержатся артефакты, постройки и технические средства, принадлежащие чужой разумной цивилизации.

Гул удивленного недоумения пронесся по залу.

— … Но проблема в том, что я понятия не имею, каким способом и с помощью каких ресурсов это исследование можно было бы провести. Хотя на балансе бюджета все еще значится такая организация, как ЦИР, ни для кого не секрет, что реальность несколько иная. Научный блок почти полностью расформирован, лаборатории закрыты, исследовательско-аналитический отдел претерпел чудовищные сокращения. Тот кадровый состав, который я собирал по крупицам, в данный момент утрачен. Как и руководитель, способный заставить всю эту машину быстро и продуктивно выполнить большую работу в сжатые сроки.

— Господин Данилевский так сильно желает вернуть себе старое кресло, что не стесняется искажать факты? — громко и с насмешливой интонацией спросил Ладыженский.

Ян улыбнулся.

Улыбка получилась такой честной и неожиданной, что я невольно вспомнил Локи.

Он тоже умел в напряженный момент так улыбнуться, что окружающие начинали чувствовать себя идиотами.

— О нет, Никита Андреевич. Это кресло теперь ваше, напополам с госпожой Штальман. Так что пользуйтесь без стеснений. А что касается искажения фактов… Посмотрите на меня. На господина Басаргина. Мы оба были приговорены к пожизненному содержанию во втором невозвратном. Но мы оба — здесь. В то время, как разлом, объявленный нестабильным, на оцепленной территории окружен правительственными службами и охраняется в три раза тщательней, чем обычно. У вас по этому поводу не возникает никаких тревожных мыслей? Например, о том, что все те опасные социальные элементы, о которых здесь рассуждали, могут ведь и не дожидаться вашего решения касательно. И эвакуировать себя самостоятельно, без вашего ведома и участия. Как это сделали мы.

Данилевский сделал многозначительную паузу, словно ожидая вопросов из зала. Но вопросов не последовало. Только напряженная тишина.

— Рифт стремительно меняется, господа. И в данный момент он представляет собой пространственный коридор. Точка входа не совпадает с точкой выхода. Более того, этих точек выхода в данный момент может быть несколько, мы отыскали только одну из них. Сколько всего заключенных в данный момент содержится во втором невозвратном? С учетом всех незадокументированных иностранных граждан, обитателей расформированных тюрем, которых почему-то тоже традиционно не вносили в реестр учета. Представьте себе на минуту, как хорошо экипированные, вооруженные и обладающие мутациями заключенные, которым нечего терять, начинают выходить из всех этих точек. И делать это они будут не по одиночке, а сплоченными бандами. Впрочем, — усмехнулся Ян. — я не стану вас утомлять долгими рассуждениями на эту скучную тему. Вас это все в любом случае никак не коснется. Но есть кое-что посерьезней. И глобальней. Изменения, происходящие сейчас с рифтом, беспрецедентны. Его внутренняя среда стремительно становится несовместимой с любыми известными формами жизни. Как это скажется на нас, трудно предположить. Возможно, в финальной стадии все связанные с ним разломы полыхнут с такой силой, что изменится география их пустошей. Таким образом, необходимо в срочном порядке установить все эти точки выхода, взять их под контроль и в случае признаков нестабильности окружающие их территории будет необходимо также эвакуировать. Особенно остро встанут вопросы с теми рифтами, которые всегда считались безопасными и находятся вблизи городов…