Ник Гернар – Шут-2 (страница 53)

Как описать те эмоции и ощущения, которые охватывали меня каждый раз после возвращения из долгой и трудной экспедиции?

На самом деле, очень просто. Одним словом.

Кайф.

Я сидел в машине, посматривая в окно, и чувствовал, как мое тело буквально растекается по сиденью. Как будто все напряжение, накопленное за эти трудные дни, разом меня отпустило, и теперь руки и ноги казались непомерно тяжелыми, ватными, а внутри образовался приятный вакуум, как после нескольких дней с высокой температурой.

Степнов тем временем расспрашивал Данилевского, нужно ли нам предоставить медицинскую помощь, нужно ли связаться с посольством господина Флетчера и вообще есть ли у нас какие-то особые потребности и пожелания. Я слушал вполуха, как Ян мягко отказывается от всех особых предложений, как шуршат шины по асфальту. За окошком расстилался бесснежный пейзаж — сначала небольшая суглинистая пустошь, потом — заслон и, наконец, город.

По словам Степнова, Николай Свиридов обещал приехать лично по нашему вопросу, но только к вечеру. А до этих пор мы будем предоставлены сами себе.

И звучало это по-настоящему здорово.

Дорога заняла не больше получаса. Наш небольшой кортеж из двух внедорожников миновал контрольно-пропускной пункт с серьезными ребятами в камуфляже и въехал на территорию, напоминающую гибрид военной базы и современного кампуса: высокие белые заборы с колючей проволокой, ряды одинаковых невысоких жилых корпусов из серого бетона, аккуратные дорожки и даже какие-то попытки озеленения в виде небольших клумб и кустарника, высаженного на жилой территории.

Но доминировали в пейзаже теплицы Биосада, похожие на огромные прозрачные ангары с куполообразными крышами. Или, если по-правильному, экзофруктариумы. От них тянуло хорошими деревенскими запахами влажной земли, зелени и чего-то сладковато-пряного.

Нас высадили у одного из жилых блоков. Пока Флетчер круглыми, как у ошалевшей совы, глазами озирался по сторонам, Степнов, вылез из машины, снова извинился за скромность условий и вручил Яну три электронных ключ-карты.

— Корпус два, третий этаж, номера двенадцать, тринадцать и четырнадцать. В столовой кормят с шести до девяти вечера. Если что — мой контакт в инфосети, звоните в любое время. Оставьте заявку дежурному администратору, и вам в течении пары часов привезут новую одежду и обувь по размеру.

Он ещё что-то говорил про безопасность и просьбу не покидать территорию без сопровождения, но я уже почти не слушал. Мыслями я был уже в горячем душе и на чистой кровати.

Номер, как я и думал, на самом деле оказался вполне приличным. Степнов больше кокетничал. В комнате имелось большое окно, платяной шкаф с тапочками и полосатым халатом, односпальная кровать, стол с чайно-кофейным набором, мини-холодильником. И совершенно новенькие, еще с глянцевыми наклейками вирт-очки, которые явно были доставлены сюда специально для удобства нежданных гостей.

А еще здесь была ванная комната и нормальный толчок!

Кто не срал в поле на ветру, тому не понять моей радости.

Раздевшись в ванной, я сначала оценил свое тело. Оно заметно изменилось с тех пор, как я последний раз смотрелся в зеркало. Стало суше, рельефней, будто я занимался усиленной проработкой мускулатуры.

А еще на нем появилась дюжина новых шрамов. Они были неглубокие, но все еще светло-розовые и отчетливо выделялись на коже.

А потом я с ужасом вдруг обнаружил в складках своей черной куртки живую блоху. Этого еще не хватало!

За секунду я стащил с себя все, запихнул в двойной мусорный пакет. И потом добрые полчаса мылся, и мылся, и снова мылся.

Я натер себя мыльной мочалкой так, чтобы кожа аж скрипела под пальцами от чистоты. Несколько раз вымыл голову — благо, там и волос-то особо не было. Так, щетина. Завернувшись в халат, с наслаждением побрился и почистил зубы хорошей, ядреной мятной пастой.

И только после этого смог почувствовать себя по-настоящему чистым.

В холодильнике я нашел пару сандвичей и бутылку коньяка, и направился было к Данилевскому — прямо, как был, в халате и тапочках.

Но, очутившись в коридоре, услышал из-за двери взволнованный голос Флетчера и спокойные, размеренные ответы Данилевского.

Понятно. Психотерапия путешественника во времени идет полным ходом.

Я мысленно пособолезновал Яну, но участвовать в этом не захотел. И так же тихо вернулся обратно в свою комнату.

Махнул сразу полстакана горячительного: с наслаждением вонзил зубы в сандвич.

И нацепил вирт-очки, чтобы посмотреть новости.

Прежде всего мне было интересно, как там обстоят дела с ЦИР, и что говорят про второй невозвратный рифт.

Про ЦИР я сходу ничего интересного не нашел. А вот по поводу тюремного рифта, как оказалось, в сети разгорались нешуточные страсти.

Как оказалось, бурю подняла молодая госпожа Штальман. Она сделала заявление, что замалчивание ситуации с невозвратным рифтом не делает чести ни правительству, ни корпорациям, ни общественным организациям, которые призваны отстаивать права человека. Потому что прямо сейчас в невозвратном рифте находятся тысячи заключенных, о которых все вдруг забыли. В то время как они — живые люди, которых необходимо в срочном порядке эвакуировать из разлома. В дискуссию с ГеймМастером вступил НейроТех, заявив, что гуманизм Александры Штальман по своей сути лишь проявление юношеского максимализма и демонстрирует абсолютную незрелость главы ГеймМастера в принятии решений. Поскольку в нынешних жестких условиях Россия не готова стать домом для такого количества опасных для общества людей, приговоренных к высшей мере наказания. «Всевидящее Око» так же поддержало эту рациональную мысль, призывая людей не впадать в крайности и не путать гуманизм с саморазрушением.

Но это уже не могло остановить цепную реакцию, и общество раскололось на две части: тех, кто заступался за заключенных, и тех, кто поддерживал жесткое мнение Анны. Кто-то даже вспомнил про Яна. Что, мол, был у нас один мужик, который знал и умел решать проблемы с нестабильными рифтами, и того ради денег со свету сжили.

А завтра в Петербурге должен был состояться большой съезд для обсуждения сложившейся ситуации, на который НейроТех явиться отказался, но зато Биосад и «Белая Корона» пообещали непременно прислать своих представителей и высказаться по данному вопросу.

Мой взгляд прилип к фотографии в новостной ленте.

Лекса. В простом черном платье до колена, черном пальто и тяжелых серебристых ботинках. Похудевшая. Уставшая. С потухшими глазами. И даже профессиональный макияж не мог всего этого скрыть. Ее плечи чуть наклонились вперед, как будто на спине лежал невидимый груз, и она его тащила.

А под фотографией значилось: «Александра Штальман уже прибыла в город на Неве, чтобы принять участие в открытии нового экспериментального проекта своей корпорации 'Dream Land».

Шум, значит, подняла. И ведь ни слова мне не сказала.

На мгновение в комнате будто запахло ее духами. Я почти ощутил прикосновение ее гибкого тела, и все во мне разом взъерошилось.

Я больше не хотел отдыхать.

Стащив с себя вирт-очки, я посидел в тишине, собираясь с мыслями.

Однозначно, я хотел ее увидеть.

Да и просто хотел ее.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво.

— Монгол, ты спишь?

Голос Данилевского звучал устало.

Я открыл дверь.

Ян, тоже в халате, с бутылкой коньяка в руках замер у порога, заметив мой стакан на столе. Хмыкнул.

— Ну вот. Я хотел с тобой поделиться, а оказалось, что у тебя свой запас имеется.

— А ты не стесняйся, добавка лишней не будет, — улыбнулся я.

Он прошел в комнату, уселся на кровать. Неловко орудуя изувеченной левой рукой, взял второй стакан и тоже плеснул себе коньяка.

— За возвращение, — сказал он.

Я, кивнув, сел рядом и присоединился к тосту. А потом спросил:

— Ну что, уговорил своего американца не сходить с ума?

— Уговорил, — вздохнул Ян. — Только не знаю, надолго ли. Психика у него хрупкая, как у девочки. Даже не знаю с какого бока к нему подойти.

— Да пока ни с какого. Дай пару дней человеку на то, чтобы осмотреться, свыкнуться… И, кстати, может, ты зря от врачей отказался? С рукой тебе надо что-то делать.

— А что тут сделаешь? — Данилевский перевел взгляд на свою изуродованную левую кисть. — Только если на протез заменить. Или научиться обходиться тем, что есть. В любом случае лучше жить с одной здоровой рукой, чем не жить вообще, так что это мелочи.

Он помолчал минуту, допил содержимое своего стакана.

А потом, глядя в одну точку перед собой, проговорил:

— Знаешь, почему мне было так трудно выносить Локи? И почему мне так хотелось… Чтобы он остался внутри? Потому что он и в самом деле мое отражение. Я сам должен был стать Локи. Понимаешь?

— Нет, — честно ответил я.

— Мой отец пытался вырастить меня таким. Не помню, рассказывал я тебе или нет, но он был к тому времени уже очень болен. Множественные репликации исказили его личность. Из-за него… Или, вернее, из-за меня покончила с собой моя мать. Такие дела… Но я ему не позволил сломать себя. Когда Локи назвал меня отцеубийцей, он не солгал, — Данилевский перевел взгляд на меня. — Я убил его. А теперь мой дед пытается убить меня. Но я ему этого тоже не позволю. Славная у нас семейка, верно? — невесело усмехнулся он, явно ожидая от меня какой-то реакции.

Но что мне было ему сказать?