Ник Гернар – Шут-2 (страница 15)

Дальше в тексте следует долгое причитание. Люди перестали ловить рыбу, выращивать сады и строить дома. Они начали ходить в зеркала, чтобы брать всё новые дары. Появились те, кто входил чаще других и выносил больше силы. Их назвали Возвышенными. Их царь или повелитель попытался в это вмешаться, но кровь повелителя пролилась в море, и стало оно багряным. Теперь возвышенные стали решать, кому позволено войти, а кому — нет. Кому можно носить оружие, а кому — только склонять голову.

Как там сказано, «сильные назвали себя мерой для всех».

Но дальше и Возвышенным стало мало силы и власти. Они принялись сражаться за право определять, кто достоин войти в зеркала еще раз, а кто должен остаться прежним.

Появились первые закрытые общины. Первые истребленные деревни. Упомянут какой-то великий белый сад, который рухнул в море, и три тысячи жен сделались вдовами.

А потом из числа Возвышенных вышли двадцать два Великих. Дальше идет пассаж, который долго считали метафорой. Пока не нашли более подробного описания и подтверждения в другом фрагменте. Там написано, что «в тот час разверзлись небеса и земля, и звон зеркал стал нестерпимым». В другом месте это событие описано более подробно. 'И раскрывались новые зеркала одно за другим, и в воздухе стало жарко, и ночь стала яркой, как день. Последствия описаны тоже очень подробно и доходчиво: — города оказались отрезаны от деревень, рыбаки — от воинов, жрецы — от паствы своей, матери — от сыновей, мужья — от жён, и дома — от своих собственных полей. Похоже, сеть пространственных связей просто взорвалась. Раскрошилась на тысячи фрагментов. Каждый фрагмент — свой маленький мирок, иногда с остатками людей, иногда без.

Далее следует строка, встречающаяся почти во всех частях пластин: «И стоял плач по всей земле, и погибли сады, и реки стали мертвы и горьки».

Двадцать два Великих два года и два дня искали дорогу друг к другу, и когда нашли, собрали большой совет. Восемь дней они провели без сна, решая между собой, что делать. А потом встали плечом к плечу, как дети, рожденные одной матерью — кстати, очень примечательно, что здесь используется именно слово «дети», а не «братья», как во многих других местах. Они вообще зачастую используют это понятие как синоним слова «люди».

— И что они сделали? — с нетерпением спросил я.

— Они вошли в зеркала одновременно, чтобы «выровнять путь» и «закрепить их мир между небом, землей и глубинным светом». Что бы это ни значило, идея оказалась, мягко говоря, неудачной.

Потому что когда они вернулись, то принесли с собой великую войну. И столько крови пролилось по земле, что от смрада стало трудно дышать, а воды вспомнили мертвого царя и попытались разбудить его, чтобы тот поднялся со дна, взял свой меч и защитил народ.

Последняя расшифрованная часть гласит: «…и кто выжил в тот день, уже больше не был человеком…»

Он перестал говорить, а я все еще с надеждой ждал, что будет еще хоть что-то. Хоть немножко!

Но Ян молчал, глядя в огонь.

— Это… Все? — проговорил я наконец.

Ян развел руками.

— Увы, мой друг. Но могу сказать тебе, что в следующей четверке текстовых пластин послания разным адресатам больше не копируют друг друга. Объем текста раз в десять больше, чем на предыдущих носителях. И там просто бездна новых и сложных слов. Когда я показал фрагмент этого текста Сантьяго, паренек сказал, что по сравнению с ним первый отрывок выглядит как письмо для ребенка — минимальный набор понятий, почти все сравнения привязаны к простым природным явлениям.

— Они не знали, кому послание попадет в руки! — догадался я. — Какая у нас понятийная база, и вообще!

— Я тоже так подумал. И когда мы вернемся отсюда, то непременно прочитаем и остальное. Часть ключа лежит вместе с артефактами. Часть — вообще не в нашей стране. Как и все ключевые ученые группы. Никаких личных данных на них в документации нет, работали они под псевдонимами по удаленной системе, так что выйти на них будет непросто. И еще одну часть ключа я отдал на хранение Георгичу и Софии, каждому по копии. Помнишь, ты упоминал зашифрованный файл, который нашел в крестике с лацкана?.. Это он и есть. В любом случае. Я пока все еще не понимаю, что такое игра по своей сути. Но одно знаю точно: это не будет так весело, как рассчитывает Император.

Глава 7

На Север

Чтобы определиться, в каком направлении нам двигаться дальше, Ян предложил набросать карту рифта. Порывшись в своем потрепанном рюкзаке, он вытащил мятый блокнот на пружине и карандаш. Мы загасили костер, вползли в укрытие у основания холма и, устроившись внутри поудобней и пока не стемнело, принялись помечать все местные достопримечательности, о которых знали. Расположение известных банд, пещеры и реки. Два долгих часа мы по крупицам собирали воедино сведения об этой дыре.

— Подожди, я забыл отметить главное, — вдруг сказал Ян. — Так, дай бог памяти… Кажется, где-то примерно здесь. И здесь. И еще… где-то тут, — он нарисовал на нашей схеме три жирных, неровных креста. Два на севере, и один — далеко на востоке.

— Что это?

— Точки аномалий. С которых все, возможно, и началось.

И он рассказал историю невозвратного рифта. ЦИР изучал его параллельно с частными аналитиками корпораций. Аналитики брали всякие пробы, проводили сессии наблюдения. И нашли четыре точки, где были зафиксированы признаки нестабильности. Но поскольку на тот момент Центр Изучения Рифтов не обладал ни хорошими кадрами, ни влиянием, результаты его исследований мало кого заинтересовали, и рифт по решению большого совета корпораций был определен как не несущий никакой пользы или угрозы и передан муниципалитету. Там еще несколько лет дискутировали, сделать в нём могильник для опасных отходов или все-таки тюрьму, и только потом Второй Невозвратный официально приобрел свой нынешний статус. И произошло все это примерно лет пятьдесят назад.

— Ты сказал, они нашли четыре точки. Но ты отметил всего три места, — сказал я.

— Верно. Потому что четвертая точка располагалась в районе нынешней Балки, — ткнул он карандашом в нашу схему. — В то время никакого обвала там не было. Полагаю, Балка вскрылась нечаянно. Например, вследствие сейсмической активности. Или просто охотники начали копать слишком близко к поверхности, и случился обвал. Любопытно вот что: официально за все время работы тюремного рифта не было зафиксировано никаких агрессивных всплесков, изменений входных требований или чего-то еще в этом роде.

— Говоришь, лет пятьдесят назад, — задумчиво протянул я. — Как вариант, наш игрок попал сюда еще до того, как контроль за рифтом стал постоянным, и тогда он должен быть уже стариком. Но, с другой стороны, я очень сильно сомневаюсь, чтобы в случае каких-то… неприятностей и признаков нестабильного поведения разлома власти забили бы тревогу и бросились спасать отсюда тысячи окончательно одичавших головорезов.

— Определенно не бросились бы, — подтвердил мое предположение Ян. — Другое дело, что не все колебания рифта можно скрыть.

— Но в данном случае все скрыли. Я правильно понимаю?

— Правильно, — кивнул Данилевский. — Так что версию со стариком не стоит сбрасывать со счетов. Как и вероятность непроизвольного запуска сюжета. Как это случилось у Крестоносца, например. И тогда интерфейс нужно искать вовсе не у кого-то живого, а как раз наоборот. У кого-то вполне себе мертвого.

Я хмыкнул.

Крестоносец… Чем больше я думал о нем, тем яснее видел, что парень вовсе не так прост, как это могло бы показаться. И вовсе не факт, что там игра запустилась самопроизвольно. К примеру, Николай мог войти в рифт не один, а с сопровождающим, с интерфейсом в голове.

Или же на самом деле быть игроком. Такую возможность я тоже не сбрасывал со счетов.

— Давай этот вариант пока не будем рассматривать, — предложил я. — Все, что связано с Биосадом, дело мутное и непонятное. А других аналогичных случаев мы не фиксировали.

— Согласен, — со вздохом отозвался Ян.

И мы оба замолчали.

Какими качественными или возрастными характеристиками обладал игрок, определить не получалось. «Аномалии» также могли относиться к текущему сюжету, а могли и не относиться.

Задача напоминала поиски иголки в стоге сена.

Но что-то надо было делать.

— Идем на север, — принял, наконец, решение Ян.

— Согласен, — отозвался я.

Там все-таки две аномалии. Может, нам повезет.

К тому времени сумерки окончательно победили. Сырость сменилась минусовой температурой. Влажная одежда промерзла моментально, даже термобелье не помогло. Я хотел развести костер, но Данилевский запретил. Сказал, что в темное время суток здесь этого делать категорически не стоит.

Я не стал возражать.

В итоге мы сидели, прижавшись спинами к холодной земляной стене, прикрытой грубым брезентом, и жевали безвкусные и твердые, как камень, сухари. Снаружи посыпался снег. Он кружился в потоках ветра и ложился на черные края покойницкой ямы. Сначала таял. А потом постепенно пожухлая трава начала белеть, и на черной земле тоже появились снежные заплатки.

Время от времени я поглядывал на своего компаньона, не в силах отделаться от ощущения странности ситуации.

Я и Данилевский. В земляной дыре. В форменных грязных комбинезонах.

К себе самому в подобном антураже я привык давно. Но видеть Яна в робе заключенного с сухарем в руке…