Ник Гернар – Отшельник (страница 24)

— Слышь, Монгол, — подал, наконец, голос Егор.

— Ну?

— А с какой радости ты вообще подпёрся в эти проходчики?

— Платили хорошо, — коротко ответил я.

— Настолько, что это даже покрывало риски стать таким вот Крестоносцем?

— Настолько, чтобы иметь шанс с определенного момента не зависеть ни от каких рисков и распоряжаться своей жизнью по собственному усмотрению, — нехотя отозвался я. — А с чего вдруг у тебя проснулся такой интерес к моей персоне?

— Скучно, — отозвался Егор, усевшись верхом на табурет.

Усмехнувшись, я сел поудобнее и проговорил:

— Ну, тогда расскажи, с чего вдруг ты пошел надзирателем в тюрьму. Очень любопытно.

Егор фыркнул, потер тыльной стороной ладони нос.

— Не-е-е. Это не интересно и не весело. Лучше… Давай про баб.

Я тихо рассмеялся.

Вот ведь неуемный.

— Ну, давай. И что про них?

— Вот у тебя какая самая страшная была?

— А у меня страшных не было, — улыбнулся я ему. — По крайней мере, в моем воображении все они были невероятными красотками.

Егор ехидно рассмеялся.

— Ну, это да-а-а. Плох тот пацан, который гоняя лысого не видит вместо своей потной ладошки руку молодой музички. А?

Я хмыкнул.

— Ну, в моем интернате музичка была здоровенная, бородатая, играла на военной трубе и звалась Никитой Алексеевичем.

— Хм… А математичка?

— Подполковник в отставке.

— Русичка?

— Как сейчас помню ее отличный хук справа и пышные усы.

— Химичка?.. — упорно не сдавался Егор.

— Наш химик входил в кабинет с ноги и с воплем «р-рота, подъем!».

— Биологичка???

На мой многозначительный взгляд Егор только руками развел.

— Вот это я называю — «просратое детство». Соболезную, мужик.

Я с улыбкой покачал головой.

— Заведение у нас было такое, — пояснил я. — Специфическое. Школа строгого режима для выращивания неблагонадежных подростков из благонадежных семей. Днем нас муштровали. А ночью приходилось учиться, потому что образовательная программа школы была ориентирована на дебилов, а я имел о себе несколько иное мнение. Так что, боюсь, даже если бы Никиту Алексеевича с его трубой заменили вдруг на фемину, я бы даже не сразу заметил.

Егор вздохнул.

— А у меня первая баба была из городских патрульных. Она меня за веселый порошок поймала. Высоченная, обе ноги из железа. Но при этом — красивая.

— Потом хоть отпустила? — усмехнулся я.

— А как же. После трех суток изолятора, — широко улыбнулся Егор. — Это была лучшая тюрьма в моей жизни…

Я промолчал.

Потому что и сам вспомнил свою первую женщину.

Я не мог толком вспомнить ее лица. Только светлые волосы, струящиеся по плечам, насмешливую улыбку и маленькую родинку в уголке рта.

Но зато я до сих пор до мелочей помнил ее ноги. Невероятно длинные, дерзкие, они тянулись от красных туфелек на высоком каблуке до волнующей вселенной под подолом короткого черного платья с такой грацией, что у меня, полупьяного мальчишки, защемило в груди от восхищения. И щиколотки. Нежные, тонкие, с внутренней стороны на правой ноге — маленькая тату четырехлистного клевера.

Изумляясь собственной наглости, я протолкнулся к барной стойке. И сморозил какую-то чушь, прожигая взглядом ее колени.

Девушка рассмеялась в ответ. Смерила меня игривым взглядом. И назвала красивым.

А потом мы оказались в машине.

Ее горячее гибкое тело обжигало меня. И даже приторно-сладкие духи, совершенно отвратительные, ничуть не испортили впечатление от процесса.

Она так и не спросила, кто я или как меня зовут.

Я тоже ни о чем не спрашивал.

Мы сошлись всего на пару часов и легко расстались, чтобы больше никогда не встретиться.

Потом у меня были разные женщины, красивые и не очень. Я помнил их лица, почти у всех знал имена. Но таких фантастических ног больше не видел…

— Слышь, мне кажется, или ветер больше не воет? — отвлек меня от воспоминаний Егор.

— Да, вроде стихло, — кивнул я.

— Может, и буря уже закончилась? Пойду-ка гляну.

Он высунулся из подполья в верхнюю комнату и расплылся в улыбке.

— А и правда вроде все! Ну-ка…

Он поднялся в комнату, и я последовал за ним.

В дыру на двери кроме застрявшего в ней трупа было видно очистившееся рыжеватое небо, солнце, склоняющееся к закату и серый песок.

У меня сразу будто камень с души упал.

Все и правда закончилось. Наконец-то!

— До твоих сколько примерно идти? — спросил я Егора.

Тот не сразу услышал мой вопрос. Широко расставив ноги, он всей грудью вдыхал свежий воздух пустоши — после нашего смрада внизу он и правда пьянил, как аромат леса после дождя.

— Егор! — окликнул я бородатого. — До твоих далеко, спрашиваю?

— Часа два с половиной, — ответил тот, наконец.

— Тогда что, выдвигаемся? — предложил я. — Вряд ли Медведь на ночь глядя куда-нибудь из своей дыры потащится. Так что у нас есть реальный шанс реализовать наш план.

— Давай, — отозвался Егор, все еще щурясь на просвет в окне и с наслаждением вдыхая свежий воздух.

Мы разбудили Крестоносца, чтобы предупредить о своих планах и отправились в путь.

Идти по пустоши после бури было по-своему приятно. Серый песок стал легким и гладким, как свежий снег. Наши следы живописной цепочкой ложились на нетронутую равнину.

Егор по пути рассказывал про систему подземелий. О том, как сначала здесь раскопали первые шахты в поисках местных ценностей. Прежде всего — руды под названием «аполлоний». Аполлоний оказался чудодейственным металлом, придающим невероятную прочность различным сплавам, а еще он идеально подходил для дорогущих имплантов и не вызывал отторжения. Так что его сейчас использовали в самых разных нуждах, от космических до косметических. Еще возле Триптиха искали «Глаз Минервы» — красно-оранжевый прозрачный камень, который использовали в умной электронике, правда, как и каким образом, Егор толком так и не смог объяснить. Пара таких камешков год назад изрядно обогатила группу Медведя. Тогда-то они и закупились брониками, оружием и даже взяли в кредит новую бур-машину для дальнейшей разработки шахты.