Нева Олтедж – Сладостное заточение (страница 16)

Открыв глаза, я вижу потрясенное выражение лица Неры.

— Пожалуйста, поторопись, — говорит папа. — Было бы невероятно невоспитанно не поприветствовать людей, пришедших на твой день рождения.

Дверь захлопывается вслед за ним, и я смотрю вниз. Изысканное ожерелье из бриллиантов и золота покоится на выпуклостях моей покрытой шелком груди, сверкая на фоне бежевой рубашки. Да, это то самое, которое я видела в ювелирном магазине в торговом центре, когда мы с папой остановились, чтобы забрать заказанную мной ткань. Я довольно долго смотрела на элегантное украшение в витрине, пока папа ходил в туалет, прежде чем мы отправились на ужин к его коллеге.

— Не могу поверить, что он это сделал. — Нера бежит ко мне, чтобы расстегнуть ожерелье. — Я прослежу, чтобы он вернул это и купил тебе что-нибудь другое.

— Не беспокойся, — бормочу я.

— Нет, я сделаю это. И я заставлю его извиниться. Как он мог забыть, что нельзя носить золото?

— Ты ничего подобного не сделаешь. — Забрав у нее ожерелье, я несу его через всю комнату к туалетному столику и бросаю в шкатулку с драгоценностями. Вместе с большинством предыдущих подарков отца, которые я тоже не могу носить. — И ты ему об этом тоже не скажешь.

— Зара.

— Я сказала нет. — Я беру Неру за руку. — Пойдем посмотрим, кого наш папа пригласил на мой день рождения.

Я хватаю бокал белого вина с подноса официанта, пока он не смотрит, и делаю большой глоток.

— Если мне сегодня придется пожать еще одну руку, я кого-нибудь убью.

— Не понимаю, почему папа настоял на том, чтобы сделать из этого такое большое событие, если это не то, чего ты хотела, — бормочет Нера рядом со мной.

— Потому что его собственный день рождения будет только через четыре месяца, и у него уже не осталось поводов для того, чтобы пригласить сотню человек или больше.

Я вздыхаю и смотрю на смешивающуюся толпу. Поскольку я родилась зимой, означает отсутствие вечеринок в честь дня рождения в саду, а большой зал так полон, что присутствующие едва не спотыкаются друг о друга. Такое количество людей, расположенных так близко друг к другу, удобный способ послушать сплетни. Однако, с Нерой, расположившейся рядом со мной, это не очень удобно. Кроме забавного факта, что жена Адриано увеличила грудь, что, безусловно, заметили все, я ничего полезного не услышала.

В дальнем конце зала, около камина с Капо Армандо и Брио, стоит Сальво. Кажется, они глубоко погружены в обсуждение, но время от времени Сальво бросает взгляд в мою сторону. Я понятия не имею, в чем его проблема. За последние недели я дважды сталкивалась с ним, когда ходила снимать мерки с его матери. Оба раза он пытался завязать непринужденную беседу, но мне удалось уклониться от него.

— Ты рассердишься, если я сейчас уйду? — спрашивает Нера. Мне нужно успеть на работу до завтрашнего утра.

— Конечно, нет. Я сделаю еще один круг по комнате, а потом сама поднимусь наверх.

Она быстро чмокает меня в щеку.

— Напиши мне, когда откроешь свои подарки.

— Ага. — Я целую ее в ответ. Не могу дождаться, чтобы увидеть все эти хрустальные вазы, драгоценности и другие бессмысленные вещи от людей, которые меня даже не знают.

Как только Нера уходит, я пробираюсь среди гостей, но из-за того, что толпа так плотно прижалась друг к другу, никто не обсуждает никаких щекотливых тем. Заметив, что Сальво направляется в мою сторону, я быстро делаю разворот и практически бегом возвращаюсь в свою комнату.

Горничные уже принесли наверх все мои подарки, сложив их в огромную кучу на диване и вокруг него. Не обращая внимания на искусно завернутые пакеты, я направляюсь в ванную, но останавливаюсь, заметив среди стопки маленьких подарочных пакетов большую незавернутую коробку. Это простая белая картонная коробка с конвертом, прикрепленным сверху прозрачной упаковочной лентой.

Я пробираюсь между остальными подарками и выхватываю конверт из коробки. Бабочки порхают в моем животе, когда я тяну из конверта чистый листок бумаги, где на нем написано одно предложение.

С Днем Рождения, Захара.

Подписи нет, но почерк Массимо я узнаю где угодно.

В своем последнем письме я в течение двух абзацев ныла о том, как папа настаивает устроить грандиозную вечеринку на мое восемнадцатилетие, я даже и мечтать не могла, что Массимо пришлет мне подарок. Это лампа? Я ненавижу лампы, но если Массимо подарит мне одну, я поставлю ее на тумбочку. Посылка кажется достаточно большой для нее, и она довольно тяжелая. К тому времени, как я заканчиваю распаковывать ее, мои руки трясутся.

Это не лампа.

Внутри коробки находится стопка как минимум из десяти аккуратно сложенных тканей, каждая из которых имеет какой-то коричневый оттенок. Мои дрожащие пальцы скользят по тонкому текстилю, а сердце удваивает свой удар с каждой секундой. Каштановый, темно-бежевый и красновато-коричневый шелк. Кружево медного цвета с золотыми вышитыми краями. Супертонкий хлопок восхитительного цвета мокко. Мягкий и струящийся, идеально подходит для летней одежды. Как, черт возьми, он их заполучил?

На дне коробки есть еще одна записка.

Надеюсь, здесь охвачены все оттенки коричневого, и теперь ты, наконец, перестанешь донимать меня различиями в каждом написанном тобой письме.

М.

Я прижимаю руку ко рту и хихикаю. Я донимала его. Много. Даже дразнила его за то, что он не может различать разные оттенки. Мне нравится его явно раздраженный тон в ответах, когда я пишу о разных оттенках коричневого. Однажды он спросил меня, почему я всегда использую приглушенные, тусклые цвета, никогда не использую яркие цвета, такие как желтый или оранжевый. Я проигнорировала вопрос. Не хотела признавать, что пресные оттенки делают меня менее заметной в толпе. Меньше людей склонны пялиться на меня. Пялиться на выцветшиеся пятна вокруг моих глаз, если говорить точнее. За все это время, что мы писали друг другу, я ни разу не упомянула ему об особенностях своей кожи. Думаю, я лицемерка. Я хочу, чтобы он считал меня красивой.

Думает ли он обо мне? Потому что я думаю о нем все время. Я представляю нашу первую встречу, личную, после того, как он выйдет. Он бросится ко мне и подхватит меня в свои объятия. Скажет, что я ему снилась. Может быть… может быть, он даже поцелует меня.

Я не должна так думать о своем сводном брате. Это полное табу, и мне должно быть стыдно за то, что эти скандальные мысли роятся у меня в голове. Хоть мы не связаны кровными узами, в консервативном мире Коза Ностры нас двоих сочли бы грехом. Но мне все равно нравится фантазировать об этом. И это не все, о чем я фантазирую. Я просто… ничего не могу с собой поделать.

Были времена, когда я ходила на встречи с Нерой и ее подругами, и девушки всегда хвастались своими парнями. Они рассказывали истории о том, что они делают со своими мужчинами. Чаще всего я была в шоке и краснела. Однажды Дания спросила меня, есть ли парень, который мне нравится, и предложила встретиться с ним. Конечно, я сказала «нет». Все парни, с которыми я общаюсь, кажутся мне просто глупыми мальчишкаит. Я даже не могу представить, как целую кого-то из них, не говоря уже о чем-то большем. Но я фантазирую о том, чтобы поцеловать Массимо. И я мечтаю об этом.

Мои мысли переносят меня к простому деревянному сундуку, спрятанному под моей кроватью. Внутри не менее сотни писем, тщательно спрятанных под связкой шелковых лент и лоскутков ткани, чтобы служанки не наткнулись на них случайно. Каждый вечер перед сном я достаю несколько писем и читаю их. Пусть я помню каждое его слово. И то письмо, в котором объясняется линейные уравнения, — мое любимое.

Иногда я закрываю глаза и провожу рукой по плавным буквам на странице, представляя, как Массимо произносит эти слова. Как звучит его голос? Глубокий и хриплый? Или достаточно мягкий, чтобы скользить по мне, как гладкий бархат? Я не знаю, ведь все эти годы мы общались только с помощью писем. А как он выглядит? Этим вопросом я задаюсь, наверное, уже в миллионный раз. Я пыталась представить его взрослым, более зрелой версией того хмурого мальчика, которого я видела на фотографиях. Представляла себе мужчину с темными, непокорными волосами, спадающими на глаза, но мой разум никак не мог перестроиться. По сей день я понятия не имею, как на самом деле выглядит мой сводный брат, но мне кажется, что я знаю его до глубины души. И если он действительно читает всю ту чушь, которую я пишу в своих письмах, значит, он тоже знает меня лучше, чем кто-либо другой. Есть только одна вещь, о которой я никогда не упоминала. Я не могла заставить себя рассказать ему о своем витилиго, чтобы потом понять, что он станет просто еще одним человеком, который пожалеет меня.

Вначале письма от Массимо были редкими и всегда слишком короткими. Короткие, расплывчатые ответы на мои вопросы и более подробные вопросы о том, что происходило дома. Со временем, однако, они стали длиннее и более личными. Пять предложений превратились в десять. Затем в двадцать. Затем в целую страницу. Хотя большая часть каждого из его сообщений по-прежнему состояла из тщательно продуманных указаний о том, что ему нужно, чтобы я сделала, или на какую тему мне следует обратить больше внимания, подслушивая встречи моего отца, то, как он все поэтапно распределял, рассказало мне больше о его интересах, его способностях и того, как работает его разум. С каждым письмом я заново поражалась тому, насколько он хитер. Метафоры, кодовые слова, скрытые подсказки. Если бы кто-то наткнулся на одно из его писем, я сомневаюсь, что он смог бы разгадать его смысл. Все это казалось бы не более чем случайным бессвязным набором слов или неверными фактами. Его слова были хаосом для всех, кроме меня.