Нэт Бояр – Грань. Петля вины (страница 2)

Комната была просторной, но безжизненной и пустой. Голые стены, обтянутые паутиной, несколько предметов старой мебели, покрытой белыми чехлами, как саваном, скрывающим тёмные тайны. В углу стояла деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Её перила были покрыты слоем пыли, как будто никто не прикасался к ним веками. Дмитрий прошёл мимо неё, не поднимая глаз, словно чувствовал, что там, наверху, скрыт какой-то ужас, с которым они не готовы столкнуться. Мужчина поставил свою коробку рядом с женой. Шорох картона о деревянный пол показался им обоим слишком громким в этой мёртвой тишине.

Вера ощутила, как холодок пробежал по спине. Будто кто-то невидимый наблюдал за ними из уголка, из тени, которая пряталась в глубине комнаты. Она обернулась, но никого не увидела. Только старые вещи, забытые временем, которые, казалось, шептали между собой что-то неразборчивое.

– Давай, Вера, – сказал Дмитрий, стараясь скрыть собственный страх. – Нам нужно разложить вещи. Это наш новый дом, и мы должны сделать его уютным.

Его голос звучал неестественно, как будто он говорил не с ней, а с пустотой, которая окружала их. Вера кивнула, но её сердце забилось чаще. Она знала, что это место не простое. Оно хранило в себе воспоминания, и они были полны горя.

Поднимая коробку, женщина остановилась, не в силах отвести взгляд от лестницы. Тень в углу комнаты, казалось, стала чуть более выразительной, как будто кто-то там стоял, наблюдая за ними из-за завесы пыли. Она сделала шаг назад, её ноги почти не слушались.

– Детская наверху, – сказал он, и голос прозвучал хрипло, будто он не говорил уже много дней.

Вера кивнула, не доверяя своему голосу. Подняла коробку, прижимая к себе как щит, и направилась к лестнице. Каждая ступенька стонала под её весом, дерево скрипело и прогибалось как живое. Муж остался внизу, его силуэт застыл в дверном проёме, как статуя, не способный унять нарастающее чувство тревоги, что витало в воздухе.

Детская находилась в конце коридора второго этажа. С каждым шагом Вера испытывала нарастающее ощущение холода, окутывающее её душу и скользящее по спине. Дверь была слегка приоткрыта, и оттуда веяло особенным холодом, точно в комнате замёрзло всё живое. Будто невидимая рука тянула её обратно, но ноги ступали уверенно, ведомые непонятной необходимостью. Когда Вера толкнула дверь, та открылась с тихим скрипучим вздохом. Комната была небольшой, но светлой. Два окна выходили на восток, и даже в этот серый день свет здесь был ярче, чем в остальной части дома. Посередине комнаты стояла детская кровать, покрытая тем же белым чехлом. У стены – небольшой комод, а рядом с окном – стул, на котором можно было сидеть, качая ребёнка. Вера поставила коробку на пол и медленно стянула чехол с кровати. Дерево под ним оказалось тёплым на ощупь, отполированным до блеска.

Женщина опустилась на колени и открыла коробку. Первым её взгляду предстал маленький красный грузовичок с отколотой краской на кабине. Пальцы Веры дрожали, когда она брала его в руки. Этот грузовичок был любимой игрушкой Ильи, он возил его везде, даже в ту последнюю поездку…

Вера резко встала, прижимая игрушку к груди. Дыхание участилось, в районе солнечного сплетения что-то сжималось, не давая вдохнуть полной грудью. Она подошла к окну и поставила игрушку на подоконник, аккуратно развернув его так, чтобы кабина смотрела в комнату, будто маленький шофёр мог видеть всё происходящее.

Следующим был плюшевый кролик, у которого одно ухо было короче другого. Илья называл его Ушастиком и никогда не расставался с ним. Вера прижала кролика к лицу и вдохнула. Слабый запах детского мыла и того особенного аромата, который бывает только у детей, всё ещё держался в мягкой шерсти. Её глаза наполнились слезами, но женщина не позволила им пролиться. Вместо этого она осторожно посадила кролика в кровать, поправила его ушки и прошептала:

– Ушастик будет ждать тебя здесь, солнышко. Он не уйдёт, обещаю.

Голос звучал в пустой комнате странно – слишком громко и в то же время потерянно. Дом будто поглощал звуки, делал их плоскими и безжизненными. Вера вернулась к коробке и достала детскую одежду – рубашки, штаны, носочки. Каждый предмет она разглаживала, прижимала к себе, а потом аккуратно развешивала в старом платяном шкафу. Ткань пахла стиральным порошком и детством, и эти запахи были единственным, что осталось живым в этой мёртвой тишине.

Внизу послышались шаги – Дмитрий нёс остальные коробки. Звук его шагов доносился приглушённо, как будто он ходил где-то очень далеко. Вера услышала, как он остановился у подножия лестницы, и замерла, прислушиваясь. Но звуки шагов не поднимались выше – муж остался внизу.

Женщина достала последний предмет из коробки – синий ингалятор Ильи. Пластик был потёртым от постоянного использования, а на корпусе были едва заметные следы детских зубов. Вера знала каждую царапинку на этом устройстве, помнила, как покупала его в аптеке, как объясняла Илье, что это не игрушка, а лекарство, которое поможет ему дышать. Она поставила ингалятор на тумбочку рядом с кроваткой, и он показался ей священной реликвией в этом импровизированном святилище. Синий пластик отражал тусклый свет, и Вере показалось, что он пульсирует, как живое сердце.

– Прости меня, мой хороший, – прошептала она, опускаясь на колени рядом с кроваткой. – Прости, что мамы не было рядом. Прости, что я не смогла тебя защитить.

Слова вырывались из её груди с болью, каждое слово было как осколок стекла в горле. Дом вокруг скрипел и стонал, как будто отвечая женскому горю. Где-то внизу хлопнула дверь, и Вера услышала, как муж вышел из дома. Тишина стала ещё более гнетущей. Вера поднялась и подошла к окну. Внизу, в стороне от дома, виднелось строение, которое было гаражом. Дмитрий открыл ворота и исчез внутри. Свет в гараже не зажёгся, видимо Дмитрию требовалась темнота…

Дверной проём детской комнаты жёг взгляд Дмитрия, будто раскалённым железом. Он стоял в коридоре, слушая тихие звуки, доносящиеся из комнаты – шорох бумаги, скрип половиц, приглушённый шёпот жены. Каждый звук был ударом молотка по гвоздю, который вбивали прямо в его сердце. Он не мог войти туда. Не мог увидеть, как Мария расставляет игрушки их сына, как создаёт этот музей боли. Вместо этого он повернулся и пошёл прочь, его шаги гулко отдавались в пустых коридорах дома.

Гараж был отстроен отдельно от дома, как будто кто-то намеренно хотел его отделить от жилых помещений. Мужчина толкнул тяжёлые деревянные ворота, и они открылись с протяжным скрипом, громким и жужжащим, разносясь эхом в тишине, как предсмертный стон. Внутри пахло машинным маслом, ржавчиной и чем-то ещё, чем-то металлическим и острым, что щипало ноздри, вызывая мрачные предчувствия. Этот застарелый запах казался одновременно знакомым и чуждым, будто он принадлежал не этому времени, а какому-то забытому рассказу, зажатому на страницах трагической истории. Пол был испачкан бурыми следами, напоминающими застывшую кровь, создавалось впечатление, что здесь происходило нечто ужасное и зловещее.

Посередине гаража, будто застывшая статуя, стояла их машина. Та самая, в которой они ехали в больницу той проклятой ночью. Капот был помят, на нём виднелись следы удара о дерево, следы, что напоминали о моменте, застывшем на грани боли и страха. Эта грань манила, как воронка, созданная тьмой. Затягивала физическая реальность, в ней заключалась вся тяжесть их совместной утраты, их общей вины.

Дмитрий прошёл к машине, его шаги раздавались в пространстве гаража глухо, как аккорды, взятые на старом пыльном и расстроенном фортепиано. Он положил ладонь на холодный металл, и в этот момент его охватило странное чувство, некая паранойя. Под его пальцами металл казался живым, пульсирующим, как будто в нём билось больное сердце. Это было не просто ощущение, а чувство предательства. Как будто тот несчастный автомобиль хранил в себе все вспышки страха и боли, которые он отдавал своему хозяину.

В этот момент в голову вонзились воспоминания. Он услышал голоса, исходящие откуда-то из самой машины. Будто через толщу времени воздух наполнился гулом прошлого. Звуки шептали о грехах, о незаслуженных шансах, о чистоте детской улыбки, которая теперь была лишь призраком. Дмитрий, как под гипнозом, замер. Потянулся к водительскому сидению, пальцы коснулись затянутой пылью обивки. Вдохнув, он уловил тонкий аромат, чуть заметный, но проникающий в душу. Он закрыл глаза, но увидел только мрак, надвигающийся наперекор светлым желаниям, он пылал в сознании, встречая бездну.

И вот тогда в глубинах его разума всплыло воспоминание. Его накрыли крики, агония, страх, наполненный тёмным предчувствием, будто они всё ещё ехали, и время размывало пределы, размывало краски, в которых они когда-то искали надежду. Он застонал, и ладонь дрогнула выпуская морок. Воздух в гараже сгущался, становясь вязким, зловещим, как сон, который не даёт покоя. Стены, будто ожившие, начали сжиматься, забирая своего гостя в чёрную пустоту, полную призраков воспоминаний. «Надо бежать». Но он не мог…

Дмитрий открыл капот и уставился на двигатель. Чёртов двигатель, который забарахлил в самый критический момент, когда каждая секунда была на вес золота. Дмитрий помнил, как крутил ключ в замке зажигания. Помнил, как умолял машину завестись, как проклинал себя за то, что не свозил её в сервис, как собирался. Из кармана куртки он достал бутылку водки, плоскую фляжку, которую купил ещё в городе. Стекло было холодным и гладким как лёд. Он открутил крышку и сделал первый глоток. Алкоголь обжёг горло, но эта боль была ничем по сравнению с тем пожаром, который пылал в его груди.