Нестор Махно – Махновщина. Крестьянское движение в степной Украине в годы Гражданской войны (страница 51)
Такое поведение большевиков в данном случае обнажает перед нами то, что в их верхах в отношении революционной махновщины всегда отсутствовала и революционная честь, и партийная ответственность. Отсутствие последних в жизни и деятельности большевистских верхов именно и помешало им постараться о том, чтобы снабдить свою партию вообще порядочностью, в частности, и для обсуждения этого глупого «дневничка» «жены» Махно. А это ведь было нужно, раз уж они решили кричать об этом «дневничке», писать всевозможные выдержки, якобы из него, в своей прессе, давать их разного сорта рассказчикам и баснописцам и по ним «изучать» махновщину и ее роль в революции.
Однако вернемся к существу самого «дневничка» или, вернее, к выдержкам из него, которые М. Кубанин, следуя за Яковлевым и другими своими товарищами, представляет нам в своей книге «Махновщина». О них именно я считаю своим долгом кое-что сказать.
Первое. Я категорически заявляю свое опровержение того, что большевиками цитируется, якобы из этого же «дневничка», что будто бы я, руководя таким грандиозным движением, как революционная махновщина, имел привычку напиваться допьяна, ходить по селу или деревне с гармошкой, наигрывая на ней на утеху себе и жителям. Я на гармони не играю и никогда в жизни не играл, хотя и люблю послушать ее, когда на ней играет хороший мастер.
Еще с большей категоричностью я опровергаю то, что (опять-таки согласно «дневничку») большевики утверждают, будто бы повстанцы-махновцы – эти безымянные революционные борцы – добровольцы в армии движения махновщины – получали жалованье по 1000 руб. или вообще жалованье.
В Революционной повстанческой армии Украины (махновцев) жалованье повстанцам практиковалось большевистским командованием, когда мы сообща держали фронт революции против Белого Дона и Деникина (весною 1919 г.) и когда большевики старались жалованьем убить в повстанчестве дух добровольчества и вольности и разложить его или перетянуть на свою сторону под непосредственное свое командование.
На съезде повстанцев и их командования в г. Мариуполе по вопросу о жалованье, я сделал доклад и повстанчество сурово осудило принцип жалованья и никогда им не пользовалось и не поддерживало восстановления его.
Не знаем мы, махновцы, и таких случаев, чтобы один из преданнейших движению, один из лучших моих помощников в руководительстве им – Семен Каретник напивался допьяна и специально по пьянке садился на первый попавшийся пулемет, когда части стоят на отдыхе, и палил из него по месту расположения или по деревне.
В практике Семена Каретника, как и у всех моих помощников вообще, которые погибали на своем посту и заменялись другими, было правило, унаследованное ими от меня: будучи на руководящем боевом посту, ни на кого целиком не полагаться в вопросе о состоянии вооруженных единиц, перед выступлением в поход. Всегда осмотри их, проверь сам. Особенно правило это практиковалось у нас в отношении тех пулеметных единиц, которые во время переходов и походов должны были следовать вместе со мной в авангарде всех сил армии. Семен Каретник в таких случаях обязательно проверял эти единицы, в особенности в зимнюю пору, когда слабое охлаждение в них могло замерзнуть. Проверял он их потому, что хорошо знал меня, что я, идущий далеко впереди армии, на случай встречи с врагом, не буду поджидать главных сил армии, а по чисто боевым соображениям, чтобы не дать врагу своевременно осмотреться и подготовиться, согласно своему и нашему положению, брошу свои части на него, хотя бы это стоило больших жертв в начале схватки именно нам, а не врагу…
Вот в этих-то случаях Семен Каретник проверял обыкновенно пулеметы путем пристрелки из них по пяти и десяти патронов, часто сам. Номера их только смотрели на него и, когда нужно, помогали ему.
При таких случаях автор «дневничка», оказавшегося удобным подспорьем большевикам, для их «изучения» и «определения» революционной махновщины, мог записать действия Семена Каретника, притом записать их без проверки или же с бессознательным злым умыслом, рассчитанным так себе, на всякий случай, на предполагавшихся неудачных практических результатах будущего в задачах движения махновщины.
Во всяком случае, я лишний раз подчеркиваю то, что эти положения этого злополучного «дневничка» «жены» Махно ни в основе, ни в деталях своих не содержат никакой истины – они ложны. Фальсификаторская причастность к ним большевиков очевидна, в противном случае они давным-давно положения эти сфотографировали бы и через печать дали бы их нам, благодаря чему можно было бы увидеть в подлинном свете ложь или их самих, или же автора «дневничка». Но именно то обстоятельство, что большевистские верхи за 10 лет своего царствования в стране привыкли действовать успешно против своих подданных силами и средствами фальсификации, – это обстоятельство не позволяет им сфотографировать именно эти положения «дневничка» для печати, ибо они их наполнили своими выдумками, ложью, без которой бороться с нами они не могут. Это то, что делало их всегда лгунами в глазах широкой трудовой украинской крестьянской массы, которая определенно дала им, большевикам, имя «лгуны».
И это не из-за общей ненависти к их партийному политическому деспотизму. Нет, массы не впервые видят большевиков за ложью против махновцев, и они так в их сообщениях изверились, что не верят уже им, когда они иногда пишут правду о чем или о ком-нибудь.
Мне из Украины сообщают, что в большевистской прессе появились сообщения, что ты живешь во Франции, а крестьяне, читая их, говорят: «Лгут большевики, батько Махно ближе, он в Румынии и скоро переберется на Украину к нам…»
Это крестьянское недоверие к большевистским, в данном случае, правильным сообщениям характеризует то, как большевики вообще в своей клеветнической кампании против меня и движения махновщины заврались перед трудовыми украинскими крестьянством (sic! –
Далее, гражд. Кубанин вводит в свою книгу «списочек», поданный большевистским властям, якобы «представителями» махновщины, какими – неизвестно.
Содержание его следующее:
«II–XII-1920 г., в селе Андреевка, по распоряжению Махно было изрублено до 30 человек отряда из комнезаможников и сотрудников Бердянской «чека».
«14-III-1921 г., в Мелитопольском уезде, в с. Рубашевка, по распоряжению Зинковского и жены Махно, убит комнезаможник и три милиционера.
30-III – в селе Вербовое Больше-Токмакского уезда, по распоряжению Зинковского и Галины (жены Махно), убит один предкомисзаможных (sic! –
Из этих трех пунктов «списка» я первый пункт оставлю в сторону; так как к нему я вернусь специально.
На второй пункт, именно от 14 марта 1920 года, и на третий пункт от 30 марта скажу, что они ложны, потому что они составлены на стержне от действий той группы повстанческих войск, при которой находился Зинковский и жена Махно (читай – члены следственной комиссии. –
14 же марта сводная группа повстанческих войск приняла лихую контратаку против 9-й красной кавдивизии под местечком Комары Мариупольского уезда.
Это расстояние более 100 верст от с. Рубашевски Мелитопольского уезда. В этой, руководимой мною непосредственно, контратаке (красному командованию это хорошо известно) я был тяжело ранен, и Зинковский, как начальник личной моей охраны, в это время находился при мне. Следовательно и в комиссии он не разбирал никаких дел, а тем более на 100 верст от меня.
То же самое должен сказать и о третьем пункте списка. 30 марта группа находилась в районе Гришино – Изюм. Галина Кузьменко в Новоспасовке на отдыхе. Это тоже расстояние, отделяющее одно место от другого на добрых 120–140 верст. Прямого телефона между ними не было, чтобы армейская следственная комиссия сговаривалась с Галиной Кузьменко по своим делам. Так же самое и при
Кузьменко не было партизанского отряда, который летал бы на крыльях из Новоспасовки в село Вербовое, расстояние между которыми в 69, приблизительно, верст, и мог привести ей оттуда предкомнезаможных и совработников, чтобы она, сговорившись с Зиньковским, местопребывание которого она каждый день не могла знать, и вместе с ним распорядилась бы убить этих совработников.
Из этого факта явствует то, где и кем эти пункты «списочка» составлены. Однако Кубанин в них усмотрел (вероятно, по приказу ГПУ) отношение махновщины к труженикам деревни и города и подчеркивает, что это и есть «отношение кулаков к активно выступавшей против них бедноты…».
И чтобы не быть голословным, чтобы прикрыть свою партийную подлость, он тут же возвращается опять к «дневничку» «жены» Махно (о котором в начале главы я уже говорил, что Яковлев пользуется им как документом «жены» Махно Ф. Гоенко и за 1920 год, а М. Кубанин пользуется им как документом «жены» Махно Г. Кузьменко и за 1921 год) и говорит: «Сухо и деловито описывает об этом жена Махно в своем дневнике»:
«23 февраля 1921 года, рано утром, часов в 10, наши хлопцы захватили двух большевистских агентов, которые были расстреляны».