Нэнси Спрингер – Энола Холмс и зловещие знаки (страница 4)

«Нашей милой Бланшфлёр»? Не «нашей дорогой леди» или «нашей любезной госпоже»? Похоже, герцогиня и её фрейлины удивительно близки.

— Её милость была... нет, есть и сейчас... — фрейлина замялась. — У неё свободный дух...

— Юный, — вставила Персик, которой и самой было не больше двадцати. — Она любительница безобидных приключений, и размеренная, спокойная жизнь кажется ей скучной, и если каприз может хоть ненадолго поднять ей настроение... — В её близко посаженных глазах заблестели слёзы.

Я с немалым удивлением отметила про себя, что обе Мэри искренне привязаны к своей госпоже.

— Каприз? — уточнила я.

— Да. Ей хотелось побывать в самых презираемых уголках города. От кого-то она слышала, что районы можно определять по фонарям...

Действительно, меня и саму восхищали едва заметные различия в их форме, и я тут же почувствовала определённую приязнь к молодой жене герцога Луи Орландо дель Кампо.

— ...и ей нравилось их рассматривать, поэтому мы разъезжали в экипаже по Лондону и прогуливались по разным местам.

— Вполне естественный интерес, — убедила их я и продолжила: — Итак, вчера вы посетили Бейкер-стрит? И станцию метро?

— Да. Разумеется, никому из нас и в голову не пришло бы туда спуститься! Ни в коем случае! Ведь там может стоять запах сигарного дыма, эля и копчёной сельди!

— Мы всего лишь проходили мимо, но у лестницы нам встретилось бедное старое создание...

— Она плакала и стонала, уверяя нас, что страдает от водянки, не может сойти по ступенькам и опоздает на поезд. Теперь я даже не сомневаюсь, что она была в сговоре с похитителями! — заявила Бирюза. — Само собой, тогда мы о таком и подумать не могли, и наша добрая Бланшфлёр...

Они посмотрели мне за плечо, и так пристально, что я не выдержала и обернулась. На стене за мной висел портрет очаровательной леди в полный рост. Её светлые волосы, изящные черты и чувственные, добрые глаза поразительно контрастировали с великолепными одеждами из красного бархата, вышитыми золотым бисером.

— Это она?! — невольно воскликнула я, поскольку из-за внешности самого герцога представляла его супругу такой же пылкой и экзотичной, хоть и знала, что её отец английский граф, а мать француженка.

— Да, это наша милая госпожа, но в жизни она ещё прекраснее, — с трепетной нежностью и любовью в голосе произнесла Персик. — У неё ангельское личико, великодушное сердце и душа ребёнка — добрая, открытая к сочувствию...

— Нет на свете человека терпеливее и жертвеннее... — вставила Бирюза и тут же осеклась. Мне стало неловко, когда я увидела, как плачет эта гордая, заносчивая леди.

— Тише, милая, тише, — стала успокаивать её другая Мэри. — Разве же мы знали? Разве могли предугадать? — Она повернулась ко мне объясниться: — Мы чувствуем себя виноватыми, но всё произошло так быстро и спонтанно...

— Будь проклята эта беззубая старуха с щетинистым подбородком! — причитала Бирюза, горько всхлипывая.

— Она стала звать нашу госпожу, — добавила Персик и сказала, пытаясь изобразить говор кокни: — «Ох, неужто святая Мадонна спустилась на землю? Помохи мне, добрая душа, помохи бедной старой женщине. Лестница, беда вот, крутая, боюсь, как бы не упасть, а там и дух вон, но я же вижу по лицу твому, ну прям как у ангела...»

— Хватит! — хрипло оборвала её Бирюза.

— Всё равно я дальше не помню, — отмахнулась Персиковая Мэри. — Ведь к тому моменту наша милая безрассудная Бланшфлёр уже вела старую попрошайку вниз по ступенькам и мы упустили её из виду.

Фрейлины в этом не признались, однако я подозревала, что они застыли на тротуаре как громом поражённые.

— Как выглядела старуха? — спросила я.

— Как жаба в самом кошмарном соломенном капоре на свете, потрёпанном и покосившемся, — злобно произнесла Бирюза, смахивая слёзы. — Я сказала Мэри: «Ты иди за Бланшфлёр, а я останусь здесь — на случай, если вы разминётесь».

Уверена, по этому поводу они не сразу достигли согласия, однако и об этом мы говорить не стали. Вполне вероятно, что прошло какое-то время, прежде чем одна из фрейлин спустилась в метро.

— Я искала повсюду, среди самых жутких и грязных проходимцев, по всей платформе — её нигде не было! Я даже заглянула в кладовку под металлической лестницей...

— Со своей стороны могу вас заверить, что наверх она не поднималась, — заявила вторая. — Должно быть, ты её проглядела!

— Я везде посмотрела!

— А что старуха? — спросила я, надеясь предотвратить назревающую ссору.

— Пропала, словно её и не было! Исчезла бесследно! Как и наша милая Бланшфлёр!

Глава четвёртая

ОНИ ПРЕБЫВАЛИ В ТАКОМ ОТЧАЯНИИ, что лишь самый жестокосердный человек осмелился бы продолжить расспросы. Я убрала блокнот и поднялась ровно в ту же минуту, когда с первого этажа донёсся гневный голос:

— ...заголовки в каждой газете — «Похищенная красавица из высшего света», «Ошеломляющее исчезновение дочери графа», «Пропала супруга испанского дворянина»...

Я сразу поняла, кто это.

Мой брат Шерлок!

— ...однако с утренней почтой ничего не пришло?!

Ответ я не разобрала, но он явно был утвердительным.

— Боюсь, их отпугнул интерес прессы, — с возмущением добавил Шерлок. — А пока мы не получим письмо с требованием выкупа, руки у нас, считайте, связаны.

Меня удивили его слова — по-моему, ещё много всего можно сделать. Так или иначе, я не могла выйти из будуара, пока он здесь.

— А... мм, вы не могли бы описать наряд её милости на той судьбоносной прогулке, когда вы видели её в последний раз? — спросила я обеих Мэри.

Они с готовностью описали его во всех подробностях:

— О, на ней было новое платье для прогулок от Редферна с наимоднейшими парижскими рукавами!

— Понимаете, такими пышными, — снисходительно уточнила вторая Мэри, как будто я не могла понять, о каких рукавах речь. После эпохи турнюров в моду вошли широкие, объёмные рукава — очевидно, без пышности в наряде было не обойтись.

— Из муара, такой чудесной шёлковой ткани цвета голубиной шеи с бантовыми складками на юбке и широким пояском, вышитым белым бисером в поразительном стиле модерн...

Модерн? Видимо, по моему лицу стало ясно, что я слабо себе это представляю, поскольку Мэри вдруг воскликнула:

— Подождите, у нас есть фотография!

Они бросились перекапывать ящики комода, заполненные роскошным нижним бельём. На ковёр выпал один из бережно выглаженных платочков. Я его подняла, любуясь изящной каймой из венецианского кружева, и увидела монограмму, вышитую золотыми и алыми нитками: ГдК.

— Герцогиня дель Кампо? — уточнила я, передавая носовой платок Персиковой Мэри.

— Верно, — ответила за неё Бирюза. — Где же этот снимок?!

Пока они занимались поисками, я разглядывала великолепный будуар: горшки с папоротниками, книжные шкафы со стеклянными дверцами, набитые книгами, букеты павлиньих перьев в громадных экзотических вазах, письменный стол с очаровательной столешницей из розового дерева...

...на которой лежало неоконченное письмо, выведенное синими чернилами на дорогой бумаге и подписанное монограммой «ГдК».

Оно пробудило у меня неподдельный интерес, однако я постаралась принять безразличный, скучающий вид и неспешно, как бы осматриваясь, подошла к столу. Мне всегда удавалось определить характер человека по почерку» и почерк леди Бланшфлёр удивил меня своей исключительной простотой. Аккуратно выведенные буквы без каких-либо завитушек выглядели бы по-детски, если бы не были такими мелкими.

Привлекло меня и содержание письма. Здесь следует объяснить, что я умею бегло просматривать целые страницы, ухватывая общую суть. Возможно, благодаря тому, что в детстве прочла всю Британскую энциклопедию. Пускай не слово в слово, я всё же приведу здесь текст письма:

Любимая мамочка,

Надеюсь, Вы и дорогой папуля в добром здравии» и он не так сильно страдает от ревматизма в тёплую летнюю погоду. Большое спасибо за рецепт угрей в мятном соусе с овощным пюре. Я подробно пересказала его кухарке, и мы непременно скоро его попробуем.

Самое крупное — нет, признаюсь, единственное событие, о котором стоит упомянуть: доставили новое платье от Редферна, которое мой добрый муж заказал для меня по совету Мэри Т. и Мэри X. Разумеется, платье великолепное, и чуть дальше я о нём ещё напишу, обещаю, но, мамочка, милая, мы собираемся в Париж, чтобы снять мерки для нового платья от Ворта, а Вы лучше всех знаете, как мне становится неловко от такой роскоши. Что хорошего или полезного сделала я в своей жизни, чтобы заслужить сказочное богатство? Знаю, папуля сказал бы, что таково Божье провидение, и нищие бедны по той же причине или в силу собственной лени, но мне в это не верится. Я вижу бедняков на улицах — в Лондоне слепые попрошайки встречаются на каждом углу, как и контуженые солдаты, кудрявые продавщицы бутоньерок и цветов, дети цыган в обносках, — и мне так их всех жаль! Я бросаю им пенни, и мои фрейлины меня за это отчитывают, но хотя бы моему мужу ничего не говорят — Вы знаете, как бурно мой дорогой Луи реагирует на любую мелочь, то ревёт словно дракон, то осыпает меня поцелуями, отчего мне становится неловко. Я думала, его пыл остынет с годами, но нет, и сама я чувствую себя недостойной быть его женой, поскольку до сих пор не подарила ему ребёнка. Понимаю, нельзя отчаиваться и жаловаться на жизнь, но не знаю, как платье от Редферна может всё уладить.