Нэнси Спрингер – Энола Холмс и загадка розового веера (страница 18)

Времени на метания больше не оставалось, и я пошла, точнее — поплелась, согнув колени и еле передвигая ноги под грязной ободранной юбкой: во-первых, для того чтобы зрительно уменьшить свой рост, а во-вторых, чтобы со стороны казалось, будто в детстве я страдала рахитом, — так вот, я отправилась обратно к Уизерспунскому сиротскому приюту, прижимая к глазам завернутый в тряпочку кружок лука. Остановившись у ворот, я сморгнула набежавшие слезы и постучала.

— Имя? — строго спросила в высшей степени непривлекательная дама, которая сидела за не менее скучным на вид письменным столом и заполняла мою анкету.

— Пегги, маменька.

Я стояла перед ней на слегка согнутых ногах. Мне было неудобно, и из-за этого я чуть покачивалась. Что ж, так даже лучше.

— Фамилия?

— Проста Пегги, маменька.

— Родители?

— Я никогда о них не слыхала, маменька, — ответила я, старательно изображая говор кокни, и шмыгнула носом.

Мой высокий рост не мог вызвать у нее жалости, поэтому я решила сыграть на плаксивости и простоте ума.

Дама со вздохом поставила галочку рядом со словом «Незаконнорожденная», но все же задала следующий вопрос:

— Дата и место рождения?

— Не знаю, маменька.

— Крещение?

— Эт’ што, маменька?

— Тебя крестили?

— Откудова мне знать, маменька? — слезливо отозвалась я, и в ту же минуту мой живот жалобно заурчал.

Дама внимательно на меня посмотрела, а потом взяла со стола маленький китайский колокольчик и позвонила в него. По форме, если не считать ручки, он напоминал ее белый чепчик значительных размеров.

На звонок прибежала девочка, которая выглядела точно так же, как и все сиротки в этом заведении: ничего не выражающий взгляд без улыбки, коротко остриженные волосы, клетчатый передник поверх уродливого коричневого платья.

— Звали, матушка?

— Принеси хлеб и чай, дитя.

— Да, матушка. — Девочка подпрыгнула в попытке изобразить реверанс и удалилась.

— Присаживайся, Пегги, — ласково обратилась ко мне матрона. — Ты когда-нибудь была в заключении?

— Эт’ как, маменька?

— Тебя сажали в тюрьму за какое-нибудь преступление?

— Нет, маменька.

— Ты жила в работном доме?

Так началась длинная череда вопросов. Пока, дрожа от голода и волнения и время от времени пуская слезу, я сидела и уминала (с неподдельным аппетитом) пустой хлеб, запивая его слабым чаем, матрона успела выяснить, что образования я никакого не получила, в воскресную школу не ходила, денег у меня не было, как и друзей или родственников, которые могли бы покрыть расходы приюта на заботу обо мне, пособия по бедности я тоже не получала, не переболела ни золотухой, ни скарлатиной, ни коклюшем, ни оспой.

— Склонна к истерикам?

— Нет, маменька.

— К недержанию мочи?

— Што, маменька?

Она поджала тонкие губы и с явным неудовольствием заставила себя сказать:

— Ты писаешь в штаны или в кровать?

— Нет, маменька!

— Что ж, хорошо, м-м... — она опустила взгляд на листок, — Пегги. — Матрона отложила ручку, позвонила в колокольчик, и в комнату пришла девушка примерно моего возраста со стопкой коричневой одежды в руках. — Думаю, пока ты поела достаточно. Иди за этой юной женщиной, помойся и переоденься, а потом я проверю, есть ли у тебя... м-м... какие-нибудь заражения, и постригу тебе волосы.

Вот он — момент, которого я ждала.

— Остричь волосы, маменька?! — Широко распахнув глаза от ужаса, я вскочила на ноги, не забывая сгибать колени. — Но маменька, я не хочу их стричь!

— Придется, если хочешь здесь остаться, дитя.

— Но маменька...

— Ты желаешь иметь крышу над головой, еду, одежду, образование? Тогда будь добра, соблюдай правила гигиены. Кроме того, тебе необходимо сделать прививку от оспы.

— Приви... вы про иглу, маменька?! — Мне представилась еще одна отличная возможность изобразить страх — все кокни до ужаса боятся вакцинации, — и я с готовностью за нее ухватилась. — Што вы, маменька, не надо мне колоть никакой иглой никакого яду!

— Не глупи. Это не яд, и укол ты легко перенесешь; здесь всем девочкам его делали.

Осуждение и холод в ее голосе дали мне отличный повод воскликнуть:

— Уж не знаю, маменька, смогу ли я это вытерпеть!

— В таком случае тебе придется вернуться на улицу.

— Нет, пожалуйста, маменька, я есть хочу!

— Тогда поступай так, как тебе велено. Решай.

Изображая растерянность и отчаяние, я заломила руки и вскрикнула:

— Не могу! Мне надо помолиться, маменька. Пару минуточек, маменька, штобы все обдумать. У вас есть часовня, маменька?

Матрона посмотрела на меня с подозрением, но не смогла отказать неожиданно набожной оборванке в такой просьбе, тем более когда рядом стояла «юная женщина», угрюмая и молчаливая, от которой наверняка требовали, чтобы она молилась по несколько раз в день.

— Хорошо, — проговорила дама, поднимая взгляд на девушку. — Отведи ее в часовню...

Эврика!

— ...а потом возвращайся к своим обычным делам. Я приду за ней через несколько минут.

Нескольких минут мне хватит с головой.

Безразличная ко всему сиротка отвела меня в маленькую часовню, которая находилась в пристройке к главному зданию приюта, оставила в полутемном зале и вышла, затворив за собою двери. Как только она удалилась, я вскочила со скамьи, схватила стопку одежды и забралась в укрытие. Когда за мной пришла матрона, я уже сидела под кафедрой.

— Дитя? — позвала она. — Дитя? — После недолгой паузы, во время которой она, по всей вероятности, сверилась со своими бумагами, матрона добавила: — Пегги, подойди ко мне немедленно!

Разумеется, я и не подумала выходить.

— Куда же запропастилась эта дуреха? — проворчала она, выходя из часовни и отправляясь на мои поиски.

Я тут же вылезла из-под кафедры и огляделась в поисках более надежного укрытия. Я знала, что, когда дети играют в прятки, они обычно смотрят вокруг себя, за мебелью и под ней, а наверх — почти никогда. К тому же лазать у меня всегда хорошо получалось. Вот поэтому я начала карабкаться на громадный корпус органа с вырезанными в дереве узорами, с легкостью добралась до самого верха, бросила туда свою новую одежду, которую собрала в узелок, чтобы не выронить, а сама легла на крепкую холщовую поверхность, которая защищала инструмент от пыли, оказавшись буквально в нескольких дюймах от потолка. Меня прикрывали высокие трубы, и я лежала в относительной безопасности и полном комфорте, когда матрона вместе с помощницами вернулась еще раз осмотреть часовню.

Я их не видела, но слышала их шаги и то, как они переговариваются между собой.

— Наверное, струсила и убежала.

— Лентяй Тоувидл у ворот говорит, что ее не видел.

— Да он опять дремал, иначе где же она вышла? Здесь ее нет.

— Может, бродит по коридорам. Она не особенно умна.

— Голодранка пойдет на запах еды, помяните мое слово!