Нэнси Митфорд – Любовь в холодном климате (страница 9)
– Если вы называете это стихами. Вообще-то это религиозный гимн. Но какое отношение ваша женитьба имеет к Ватикану, разве он не в Риме?
– Разумеется. Существует такая вещь, как Римская католическая церковь, к которой я принадлежу, моя дорогая юная леди, и эта церковь должна аннулировать брак моей нареченной – вы так говорите? Нареченной?
– Можно и так. Это довольно вычурно.
– Моя возлюбленная, моя Дульсинея (великолепно?) должна аннулировать свой брак до того, как выйдет за меня.
– Боже! Так она уже замужем?
– Да, да, конечно. В наличии очень мало незамужних женщин, знаете ли. У хорошеньких женщин это состояние не длится долго.
– Моя тетя Эмили не одобряет людей, которые обручаются, состоя в браке. Ее очень сердит, что моя мать всегда так поступает.
– Вы должны сказать вашей дорогой тете Эмили, что во многих отношениях это довольно удобно. Но все равно она совершенно права, я был женихом слишком часто и слишком долго, и теперь настало время стать женатым.
– А вы этого хотите?
– Я вовсе не так уж уверен. Выходить каждый вечер к обеду с одним и тем же человеком, это, должно быть, ужасно.
– Вы могли бы оставаться дома.
– Нарушать многолетнюю привычку тоже просто ужасно. На самом деле я так привык к состоянию жениховства, что трудно представить что-нибудь иное.
– А вы уже бывали помолвлены с другими женщинами до этой?
– Много, много раз, – признал он.
– И какая судьба их постигла?
– Разнообразные судьбы, о которых лучше не говорить.
– Ну, к примеру, что случилось с предыдущей?
– Дайте подумать. Ах да – предыдущая сделала нечто, чего я не мог одобрить, поэтому я ее разлюбил.
– И вы способны разлюбить человека только потому, что он делает то, что вы не одобряете?
– Да, способен.
– Какой счастливый талант, – сказала я. – Я вот уверена, что не смогла бы.
Мы дошли до конца аллеи, и перед нами раскинулось жнивье. Солнечные лучи полились на землю, рассеивая голубую дымку, золотя деревья, сжатое поле и стога на нем. Я подумала, как мне повезло наслаждаться прекрасным моментом со столь достойным человеком – такое запоминается на всю жизнь. Герцог прервал мои сентиментальные размышления:
продекламировал он и спросил: – Разве я не кладезь цитат? Скажите мне, кто сейчас любовник Вероники.
Я была еще раз вынуждена признаться, что никогда прежде не видела Веронику и ничего о ее жизни не знаю. Он казался менее ошеломленным этой новостью, чем Роли, но задумчиво посмотрел на меня и сказал:
– Вы очень молоды. В вас есть что-то от вашей матери. Сначала я думал, что нет, но теперь вижу: кое-что есть.
– А кто, по-вашему, любовник миссис Чэддсли-Корбетт? – поинтересовалась я. В тот момент меня больше занимала она, чем моя мать, и кроме того меня пьянили все эти разговоры о любовниках. Конечно, всем известно, что они существуют, из-за герцога Монмута[29] и тому подобного, но так близко, под одной с тобою крышей – это было поистине волнующе.
– Не имеет ни малейшего значения, кто это, – ответил герцог. – Она, как и все подобные женщины, принадлежит к небольшому кругу людей, и рано или поздно все в этом кругу становятся любовниками, так что, когда одних любовников меняют на других, это больше похоже на перестановки в старом правительстве, чем на новое правительство. Всегда выбирают из одного и того же старого набора, понимаете?
– А во Франции тоже так? – полюбопытствовала я.
– У светских людей? Точно так же по всему миру, хотя во Франции, должен сказать, в целом меньше перетасовок, чем в Англии, министры дольше остаются на своих постах.
– Почему?
– Почему? Француженки обычно сохраняют своих любовников, если им того хочется, потому что знают абсолютно верный способ, как это делать.
– Неужели! – воскликнула я. – О, скажите же, какой.
Наш разговор с каждой минутой увлекал меня все больше.
– Все очень просто. Вы должны уступать им во всех отношениях.
– Боже! – вздохнула я, усиленно размышляя.
– Видите ли, все эти английские femmes du monde[30], эти Вероники, Шейлы и Бренды, а также ваша матушка (хотя никто не может сказать, что она остается в одном маленьком кругу, если бы она так делала, то не была бы такой déclassée[31]
– Они очень гадкие леди, не так ли? – спросила я, сформировав это мнение прошлым вечером.
– Нисколько, бедняжки. Они les femmes du monde, voilà tout[33]. Я их обожаю, с ними так легко поладить. Вовсе не гадкие. И я обожаю la mère[34] Монтдор – какая она забавная со своим снобизмом. Я очень, очень люблю снобов, по мне они всегда так очаровательны. Я ведь гостил у них в Индии, знаете ли. Она была обворожительна, и лорд Монтдор притворялся, что он тоже.
– Притворялся?
– Этот человек соткан из притворства, как столь многие из этих чопорных старых англичан. Конечно, он большой, большой враг моей страны – сторонник краха французской империи.
– Почему? – спросила я. – Я думала, теперь мы все друзья.
– Друзья! Как кролики и удавы. Я не испытываю особой любви к лорду Монтдору, но он довольно умен. Вчера после обеда он задал мне сто вопросов об охоте на куропаток во Франции. Почему? Можете быть совершенно уверены, у него была на это какая-то причина.
– Вам не кажется, что Полли очень красива? – спросила я.
– Да, но она для меня еще и довольно загадочна, – ответил он. – Пожалуй, у нее нет правильно организованной сексуальной жизни. Да. Безусловно, именно это делает ее такой мечтательной. Надо посмотреть, что я могу для нее сделать – только времени маловато. – Он посмотрел на часы.
Я чопорно ответила, что очень мало хорошо воспитанных английских девушек имеют правильно организованную сексуальную жизнь. Моя, насколько я знала, была вообще не организована, а я вроде не была такой уж особенно мечтательной.
– Но что за красавица, даже в том ужасном платье. Когда у нее появится немного любви, она сможет стать одной из заметных красавиц нашего века. Неизвестно, как дело повернется, с англичанками всегда так. Она может нахлобучить на голову фетровую шляпу и стать леди Патрицией Дугдейл, все зависит от любовника. А этот Малыш Дугдейл, что он за человек?
– Дурацкий, – с чувством сказала я. – Дур-р-рацкий.
– Но вы невозможны, моя дорогая. Гадкие леди, дурацкие мужчины – вы, право же, должны постараться больше полюбить людей, а не то вы никогда не поладите с этим миром.
– Что вы подразумеваете под словом «поладить»?
– Ну, принять все эти вещи вроде мужей и женихов и примириться с ними. Это то, что действительно имеет значение в жизни женщины.
– А дети? – спросила я.
Он покатился со смеху.
– Да, да, конечно, дети. Первыми мужья, затем дети, затем женихи, затем снова дети, затем вам придется жить возле парка Монсо из-за нянек – это целая программа, иметь детей, могу вам сказать, особенно если вам, как и мне, случится предпочесть Левый берег.
Я не поняла из всего этого ни единого слова.
– Вы собираетесь быть Сумасбродкой, как ваша мать? – спросил он.
– Нет, нет, – запротестовала я. – Я очень постоянна.
– В самом деле? Не вполне уверен.
Вскоре – слишком скоро, на мой вкус – мы опять оказались у дома.
– Овсянка, – произнес герцог, вновь взглянув на часы.
Парадная дверь отворилась, открыв сцену великого смятения. Бо́льшая часть гостей, некоторые в твидовых костюмах, а некоторые в халатах, сгрудилась в холле, как и всевозможная прислуга, домашняя и садовая, между тем как деревенский полисмен, который от волнения притащил с собой в помещение свой велосипед, обсуждал что-то с лордом Монтдором. Высоко над нашими головами, перегнувшись через перила перед статуей Ниобы, леди Монтдор в розовато-лиловом атласном палантине кричала своему мужу:
– Скажи ему, что надо немедленно вызвать сюда Скотленд-Ярд, Монтдор! Если он не пошлет за ними, я сама позвоню министру внутренних дел. По счастью, у меня есть номер его частной линии. Впрочем, я думаю, лучше пойти и сделать это сейчас.
– Нет-нет, дорогая, пожалуйста, не надо. Говорю тебе, инспектор уже в пути.