Нэнси Коллинз – Ночью в темных очках (страница 21)
– Что-то у тебя плохой вид, приятель.
Нежить кивнул. Он все еще не дышал. Плохая маскировка: это создание явно не знало законов сверхъестественного отбора.
– Могу помочь, если у тебя есть, чем платить. Как, есть?
Выходец сунул в карман бледную руку и вытащил хрустящие дойчмарки. Следуя смутным воспоминаниям предыдущего существования, он обирал свои жертвы после высасывания. Что значат деньги, он не имел понятия, для него они служили отличной приманкой.
Я улыбнулась и кивнула в сторону ближайшего переулка. Выходец пошел за мной, будто потек – неразличимыми движениями.
Как только мы оказались в пустом переулке, выходец зашипел, зрачки его вдруг расширились, заполнив глаза. Он ожидал, что я с криком попытаюсь удрать. Я же улыбнулась и показала ему клыки не хуже, чем у него. Рычание, наполнявшее его грудь, сменилось сконфуженным хныканьем. Такого раньше не было, и он не знал, что делать дальше.
– Иди ко мне, мой мальчик.
Бродяга попытался сбежать. Я захватила в горсть его грязные волосы и дернула его обратно в переулок. Раздался рвущийся звук, и у меня в руке оказался пук слипшихся волос и кусок кровоточащего скальпа. Выходец рухнул среди переполненных мусорных баков, спугнув стаю крыс. Одну из них – вихляющийся комок меха и зубов – он швырнул в меня. Я отбила ее в сторону взмахом руки. Нежить кинулся на меня, визжа, как свисток чайника. Обломанные ногти полоснули меня по лицу, оставив кровавые траншеи. Я отшатнулась, инстинктивно попыталась закрыть лицо локтем.
Бродяга схватил меня за руку и попытался сбить с ног. Я бросилась вперед, прижав его к холодной кирпичной стене. Прижатые животами друг к другу среди куч мусора, мы были похожи на любовников-изгоев, совокупляющихся в грязи. Локтем левой руки я упиралась снизу в подбородок бродяги, удерживая его клыки подальше от моего лица. От этой твари воняло запекшейся кровью и высохшими испражнениями.
Он жалобно завыл, увидев нож – лезвие было похоже на застывший серебряный огонь. Я почувствовала, что скалюсь в усмешке.
Клинок вошел легко, проколов кожу и мышцы как гнилую скатерть. Он попал между пятым и шестым ребром и пробил сердце, как игла пробивает оболочку детского шарика.
Выходец завыл и забился пойманной рыбой, но не проявлял никаких признаков умирания. Впервые после начала драки испугавшись, я еще три раза пырнула его в грудь. Ноль эффекта. Очевидно, старые легенды насчет пронзания сердца вампира оказались ненадежными. Я стала тыкать ножом в каждый орган, о котором могла вспомнить – сначала с клиническим спокойствием, потом, когда поняла, что устаю, – с возрастающей яростью. Другая смеялась надо мной, пока я пыряла сопротивляющегося выходца. Смеялась над моим невежеством.
Нож погрузился в шею бродяги, перерезав спинной мозг.
Вопли прекратились, будто выдернули из розетки шнур проигрывателя. Глаза бродяги ушли в орбиты, втянутые усыхающими глазными нервами. Я с отвращением отступила, и эта тварь свалилась, конечности скрючились, как ноги мертвого паука. Я быстро отодвинулась, зажав нос рукой и дыша через рот. Не помогло.
– Mein Gutt...
Это был Жилярди. Он стоял у входа в переулок, глядя на быстро разлагающийся труп. Тело распухло и почернело, голова стала похожа на клапан перекачанной шины.
– И давно вы...
– Как только он закричал. Я боялся... О Господи!
Лицо Жилярди стало цвета овсяной каши. Труп лопнул, испустив клуб газа. Жилярди стошнило посредине фразы. Я взяла его за локоть здоровой руки и быстро вывела на улицу.
Жилярди был потрясен. Фантазии охоты на вампиров, которые он лелеял с юности, были полны приключений и опасностей, но там не было ни вони разложения, ни вкуса блевотины.
Я поглядела на свои руки. Они дрожали, но не от страха.
Появляется вкус к продолжению...
– Вы ранены. – Я поняла, что Жилярди обращается ко мне. – Надо посмотреть эти порезы у вас на лице.
Мы остановились под одним из немногих еще действующих уличных фонарей осмотреть мои раны.
– Порезы? – ответила я рассеянно. – Какие порезы?
Остались только четыре тонкие красные линии, и они быстро бледнели.
После Франкфурта Жилярди потерял интерес к охоте на вампиров. Я – нет. Накопившаяся масса ненависти и неудовлетворенности у меня в груди удовлетворялась охотой. Я хотела видеть, как вытекает у меня меж пальцев не-жизнь Моргана, но пока что была готова удовлетвориться и более мелкой дичью.
Я уговорила себя, что это выпускной клапан, который позволит мне держать Другую под контролем, и к тому же я оказываю услугу обществу. Идиотка. Я это делала, потому что от этого тащилась.
Я ездила по всей Европе – даже наведывалась в Чехословакию, Югославию и Польшу, а Жилярди оставался дома и заполнял тетрадки информацией о вскармливании вампиров и уходе за ними.
В этот момент время начало размываться. Жилярди меня об этом предупреждал. Вампиры могут таиться годами, и не потому что у них такое сверхчеловеческое терпение, а потому что чувство времени у них слабое. Годы помчались сплошной полосой, я помню только фрагменты...
1975. Она казалась там такой неуместной, бродя среди дошедших до ручки наркоманов и бывших хиппи. Светлые кудри, накрахмаленный передник и кожаные сандалики придавали ей странно архаичный вид – ребенок, потерявшийся не только в пространстве, но и во времени. Она бродила в толпе, дергая прохожих за рукава.
Слишком было поздно, чтобы ребенок был один на улицах Амстердама, и район был не такой, где матери разрешают детям бродить без присмотра. Я прогуливалась перед входом музыкального клуба, ожидая, когда заиграет оркестр. Еще несколько завсегдатаев бродили вокруг, смоля эти мерзкие сигареты с табаком и травкой. Внутри, в клубе, запертая в специальном киоске, сидела пожилая женщина и продавала разрешенный государством гашиш, морфин, героин и чистые шприцы.
Возле бара толпились все больше молодежь. Многие были одеты в линялые джинсы с надписями «Дайте миру шанс» или «Эко». Амстердам был излюбленным местом для взрослеющих хиппи, ищущих убежища от растущего самодовольства семидесятых и неизбежности собственного взросления. У них был недоуменный и разочарованный вид, будто их обмануло общество, равнодушно пропустившее их мимо. Судя по акценту, здесь было много американцев. Для скрывающихся от призыва Амстердам тоже был любимым местом.
Эта девочка – точно не старше пяти или шести лет – бродила от одного к другому, и ее голосок терялся в уличном шуме. Я не слышала, что она говорит, но догадаться можно было. «Пожалуйста, отведите меня домой к маме и папе. Я потерялась. Я хочу домой, но очень темно и я боюсь. Пожалуйста, отведите меня домой. Я живу недалеко...»
Высокий и тощий хиппи с длинными волосами и еще более длинным лицом наклонился, чтобы ее расслышать. Потом выпрямился, вертя в руках сигарету с травкой. Оглянулся на дверь клуба, потом посмотрел на бледное личико. Пожал костлявыми плечами, девочка доверчиво вложила ручку ему в лапищу, и они пошли по улице.
Я пошла за ними на приличном расстоянии, слушая, как девочка стрекочет о маме, о братьях и о своем котенке. Хиппи то и дело кивал, и его след был отчетливо отмечен запахом травы и турецкого табака.
Улицы становились все грязнее, и скоро девочка вела хиппи по одному из самых мерзких районов города. Стоящие вдоль улицы кирпичные дома были когда-то приятными и чисто прибранными, и жили в них приятные и чисто прибранные семьи. Но это было до Второй мировой. Во время оккупации что-то тут случилось, что-то мерзкое, и район так и не оправился от раны, нанесенной нацистами. Я остановилась, пораженная сходством этого места с Франкфуртом. Одно и то же ощущение.
Я сместила зрение, любопытствуя увидеть, что же отмечает эту округу как Плохое Место.
Дома расплылись и задрожали, будто я глядела через завесу поднимающегося жара, и я оказалась на той же булыжной узкой мостовой. Над стоящим в середине домом развевался большой флаг со свастикой. Он полоскался на давно исчезнувшем ветру, а люди с суровыми лицами в черных плащах вели в дом испуганных мужчин, женщин и детей. Видение лопнуло как мыльный пузырь, и я увидела, как девочка ведет хиппи через тот же порог.
Я бросилась через улицу и вверх по каменным ступеням, где тридцать лет назад располагалось гестапо.
Хиппи либо исключительно накурился, либо как следует обдолбался, если не видел, что девочкин «дом» – заброшенное здание, помеченное под снос. Я остановилась в бывшем фойе.
Грязными бинтами свисали со стен обрывки желтых обоев. Битое стекло, годами копившаяся пыль хрустели под ногами. Повсюду валялись пустые бутылки и использованные шприцы, но разъедающего глаза запаха человеческой мочи и блевотины здесь не было. Тут сквоттеры не жили.
На первом этаже вдоль длинного центрального коридора шли ряды комнат. В конце коридора находилась шаткая лестница, ведущая на второй этаж.
Я стала осторожно продвигаться к ней, заглядывая по дороге в пустые комнаты. Дверей не было ни у одной. У меня в голове что-то загудело. И снова появился занавес дрожащего жара. Фойе переменилось. Обои больше не отрывались от стен, пол был устлан толстым ковром на всю длину коридора.