Нэнси Хьюстон – Инфракрасные откровения Рены Гринблат (страница 38)
«Иногда
— Я люблю тебя, Роуэн.
— Заткнись, идиотка малолетняя. Помалкивай, дура несчастная, и убирайся.
— Но ты обещал помочь с таблицей умножения…
— Бедная маленькая дебилка. Ей девять, а она не знает таблицы умножения! Как тебе удается быть такой глупой?
— Помоги мне, я могу научиться! Пожалуйста, Роуэн, помоги, у меня завтра контрольная!
— Вон из комнаты, вонючка, не видишь разве, я занят…
На следующий день — продолжение разговора:
— Прости, что надоедала вчера. Прощаешь?.. Роуэн? Можно войти? Ты меня прощаешь?
— Ты правда сожалеешь?
— Да.
— Чем докажешь?
— Сделаю все, что ты скажешь.
— Ладно, дай руку. Закрой глаза… Вперед… иди за мной.
Мы снова в гараже, но сейчас январь, и температура внутри минус двадцать! Холоднее, чем снаружи. В темноте наше дыхание материализуется в форме пара.
— Раздевайся догола.
Я снимаю пальто, потом — медленно — свитер.
— Давай, продолжай.
— Слишком холодно, Роуэн.
— Да неужели? Так вот она какова, сила твоей любви? Она гаснет на морозе? А ты ведь просила прощения, сказала, что сожалеешь, что хочешь доказать свою любовь к учителю! Да или нет?
— Да, но…
— Тогда подчиняйся.
— А вдруг папа с мамой нас застукают?
— Они заняты и сюда не придут.
— Я боюсь, Роуэн.
— Ты жалкая трусиха! Ты никогда ничего не добьешься.
— Не говори так!
— Тогда поторопись.
— Ладно…
Онемевшие пальцы борются с пуговицами и молниями. И вот я, голая, сижу на корточках, обнимаю руками-спичками худые ноги. Дрожу крупной дрожью, изумленная серо-зеленым цветом собственной кожи в полумраке гаража, а Роуэн — тепло одетый! — нависает надо мной и презрительно усмехается.
— Ладно, теперь ложись.
Спину леденит цементный пол.
— Вставай… Ложись… Вставай, говорю… Какого черта ты стоишь? Я приказал лечь!
— Роуэн, я совсем замерзла. Пожалуйста…
— Срань Господня, ты что, Принцесса на горошине? Может, мне развести огонь, чтобы согреть тебя, а?
Он закуривает, выдыхает дым, который смешивается с паром дыхания. Я начинаю плакать, но сразу перестаю — слезы замерзают на щеках.
— Рёва! — цедит сквозь зубы Роуэн. — Когда же ты повзрослеешь?
Рыдания рвутся из моей груди.
— Иди сюда, Рена. Ну же, подойди к своему старшему брату!
Он протягивает руки, прижимает меня к себе, утешает, укачивает, тихонько дует на шею — какие горячие у него губы! — а потом левой рукой зажимает мне рот и тыкает горящей сигаретой в спину. Раз… другой… третий… Три крика.
— Заткнись, чертовка! Ты замолчишь или нет?
Я киваю, сцепив зубы. Он резко отталкивает меня в сторону.
— Перестань ныть, идиотка, слышишь меня?
Я снова киваю, вытираю нос голой рукой, смотрю, как застывают на коже сопли.
— Ладно, Рена, успокойся. Кончено. Теперь все будет хорошо. Я хотел проверить, правда ли ты меня любишь или врешь. Ты выдержала экзамен и можешь одеться. Мы с тобой — единое целое, так?
— Да.
— Ты будешь вознаграждена за послушание. Рада?
— Да.
— Гордишься собой?
— Да.
— И ты никому не скажешь о том, что здесь было?
— Конечно, нет, Роуэн.
— Клянешься?
— Клянусь.
Увы, тем же вечером Люсиль принесла мне выглаженное белье, когда я готовилась принять ванну, и заметила на левой лопатке треугольник из красных круглых ранок.
— Что это такое?!
Звук в ванной усиливается, разносится по дому.
— Что это, Рена, что это такое?
— Кажется, ожоги, мадам.
— Кто это сделал, Рена? Симон! Иди сюда сейчас же! Посмотри!
— Что это такое? Рена, что это? Ты должна рассказать нам, дорогая.
— Ты просто обязана сказать правду, Рена. Кто это с тобой сделал?
— Кто тебя обжег? Это сделал Роуэн? Роуэн жег тебя? Это он?
— Это он?
Я не произнесла ни слова, а когда опустила голову, это не было ни знаком согласия, ни признанием: мне хотелось съежиться, исчезнуть… Но на следующий день Роуэн был изгнан из дома».