Нэнси Хьюстон – Дерево забвения (страница 8)

Потом самолеты врезаются в небоскребы. Вы живете в нескольких километрах к северу от башен-близнецов, ужас событий обошел вас стороной, и твои родители, не желая, чтобы ты принимала в слишком больших дозах картины катастрофы, выключают радио и телевизор в твоем присутствии. Но все равно весь город, вся страна в шоке.

В Ист-Хэмптоне в следующее воскресенье ты видишь, как твоя бабушка Дженка, сотрясаясь в спазмах, рыдает в объятиях твоего дяди Джерри.

ДАЖЕ НЕ ЗНАЮ, С ЧЕГО НАЧАТЬ. МОЖЕТ БЫТЬ, НАДО ПРОСТО ПУСТИТЬСЯ, ПРИПУСТИТЬСЯ НАОБУМ. О ЭРВЕ, КТО ДАСТ МНЕ КРАСНОРЕЧИЕ, ПОЭЗИЮ И ВЕРУ, В КОТОРЫХ Я НУЖДАЮСЬ, ЧТОБЫ СПОКОЙНО РАССКАЗАТЬ ТЕБЕ МОЮ ИСТОРИЮ, — ДОСТАТОЧНО СПОКОЙНО, ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ, ЧТОБЫ БЫТЬ ВНЯТНОЙ? ХОЧЕТСЯ ВСЕ РАЗБИТЬ, ПЕРЕКОЛОТИТЬ. ДА, РАСКОЛОТЬ МОЕ ПРОШЛОЕ НА КУСОЧКИ И СМАСТЕРИТЬ ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА ИЗ ОСКОЛКОВ. ДЛЯ НАС, ЭРВЕ, ЛЮБИМЫЙ. ЧТОБЫ МЫ СМОГЛИ НАМЕЧТАТЬ СЕБЕ БУДУЩЕЕ.

Манхэттен, 1958

Раздосадованный тем, как родители пророчат Джереми блестящее будущее на адвокатском поприще и неустанно поют ему хвалы, Джоэль решает приналечь на свой диплом. Качество факультетов, на которые он сможет претендовать весной, во многом зависит от оценки за эту работу. Поставив крест на сне с конца ноября, он посвящает все свое свободное время написанию ста страниц пылкой и страстной мысли об отношениях человека и животных.

В большинстве примитивных религий, в том числе в иудаизме, — пишет он, — практиковалось принесение в жертву животных. Ритуальное убиение животных позволяло людям постичь собственную нравственность. Потом христиане привнесли новую идею. Они утверждали, что их Бог пожертвовал собственным сыном за их грехи и что этот сын просил своих учеников приносить символические, а не реальные жертвы. Отсюда причастие, в котором хлеб и вино символизируют тело и кровь Иисуса. Аналогичным образом, на протяжении последующих веков, виртуальное заменило собой реальное. Мизансцены подлинной смерти (принесение в жертву животных, гладиаторы, коррида, гильотина) постепенно заменил театр. Софокл. Страсти Христовы. Шекспир, потом Голливуд рассказывали нам истории, в которых трагический масштаб человеческой жизни был скорее сыгран, чем представлен. Все это время убийства отнюдь не прекращались, а может даже усугубились, хоть и скрытьем образом. Война утратила свой священный характер и стала всеобщей бойней. Постепенно отказываясь от жертвоприношений и корриды, положив конец наблюдению за реальной смертью животных, человек обратил миллионы животных в рабство с помощью одомашнивания, интенсивного скотоводства и принудительного труда. В наши дни жизнь этих созданий организована искусственно от рождения до смерти. Macelleria, итальянское слово, означающее мясную промышленность, имеет тот же корень, что французское massacre — бойня; и действительно, сегодня мы приступили к массовому убийству животных. Миллиарды коров и кур живут и умирают ежегодно в нечеловеческих условиях. Биг-мак и кока-кола — наше современное причастие. Надев христианскую личину, Америка говорит всему свету: ешьте, сие есть тело мое, сие есть кровь моя.

И в то время как виртуальное убиение заменило убиение священное, реальные бойни происходят ежечасно. Меньше двух десятилетий назад шестьдесят пять миллионов человек погибли в войне, продолжавшейся всего шесть лет, развязанной одним из самых богатых, образованных и технологически продвинутых народов мира. В то время как настоящие войны и настоящие убийства происходят повсюду на планете, наш современный западный мир вкладывает астрономические суммы денег в виртуальные войны и убийства в индустрии кино и телевидения. Реальные убийства слишком ужасны и не благоприятствуют катарсису; стало быть, эту традиционную функцию выполняет виртуальная смерть, позволяя нам репетировать, контролировать и наблюдать, снова и снова, переход от жизни к небытию, ожидающему нас всех.

Хотя Джоэль работает с полной отдачей и дисциплинированно, время течет в темпе, который пугает его. Иногда, в три часа ночи, слишком вымотанный, чтобы довести до конца рассуждение или изложить целый исторический период, в ужасе при мысли, что он может не уложиться в срок, желая ослепить родителей и вернуть себе их милости навсегда, он берет книгу одного из своих кумиров, Боаса или Бейтсона[4], и переписывает один-два абзаца, наспех объединяя их со своей прозой.

В последний день занятий перед рождественскими каникулами ученики на уроке истории сидят как на раскаленных углях в ожидании переклички. Один за другим они встают, подходят к столу учителя и забирают свои сочинения с его комментариями, нацарапанными красными чернилами на полях.

Худой и сутулый, как всегда один, Джоэль сидит на первой парте. Сердце его зашкаливает. Какую он получит отметку? Посмеет ли учитель поставить ему меньше, чем десять из десяти? Нервным движением он каждые три-четыре секунды поправляет очки на носу, хотя они даже не сползают.

— Джоэль Рабенштейн!

Он вскакивает на ноги, делает несколько шагов и останавливается как вкопанный, потому что вместо того, чтобы дать ему стопку страниц, как другим ученикам, учитель протягивает ему пустую руку.

— Рабенштейн, — говорит он, — я позволил себе передать ваше сочинение мистеру Уоллесу. Он прочел его вчера вечером и попросил меня передать вам, что ждет вас в своем кабинете ровно в двенадцать часов. Эльза Смит!

Возвращаясь на свое место, Джоэль чувствует, что его тело распадается на куски. Как… О Боже мой… О Боже мой… Ученики вокруг него хихикают. Какой позор… Никогда ему не оправиться. Никогда. Он краснеет: багровая волна поднимается от груди и быстро заливает по очереди затылок, уши, щеки и лоб. Его жизнь кончена. Нет, ничего не поделаешь, он наложит на себя руки. На обратном пути он пойдет на Генри-Хадсон-парквей и бросится под колеса грузовика.

Звенит звонок: уроки кончились. Отпущенная на каникулы молодежь устремляется в коридор. Джоэль идет к кабинету директора, почти не касаясь ногами пола, как во сне. Это не важно, ничто больше не имеет значения, он уже умер. Шесть миллионов европейских евреев погибли в Холокосте; кому какое дело до судьбы еврейского мальчишки, раздавленного грузовиком на западе Бронкса? Никто о нем даже не услышит. Тай, тай, свеча…[5]

Дрожащий, высокий, но согбенный до несуществования, он подходит к массивному дубовому столу, на котором лежат толстые разноцветные папки. Видит свой титульный лист, свои сто девятнадцать страниц безупречной стопочкой, — его сочинение лежит голое под самой лампой. Все на виду. Они здесь, неопровержимые доказательства его бесчестности, его грабежа, его плагиата. Директор, высокий седовласый мужчина, закрывает дверь и поворачивается к нему с широкой улыбкой. («Но, — думает Джоэль, — Червонная Королева тоже улыбалась, отдавая приказ отрубить Алисе голову».)

— Садитесь, мистер Рабенштейн, прошу вас, — говорит мистер Уоллес. — Послушайте, молодой человек. Я хочу вам сказать, что сегодня для меня историческая дата. Я прочел вашу работу вчера и буквально не мог оторваться. Я никогда не встречал ничего подобного — поверьте мне, я в профессии очень давно. Никогда ни один ученик этой школы не писал столь блестящей дипломной работы. Я сам защитил докторскую диссертацию в Оксфорде по истории и антропологии, и ваши рассуждения меня очень заинтересовали. Ну вот, сынок, я просто хотел вас поздравить. Вы далеко пойдете, я в этом уверен. Если вдруг вы захотите записаться осенью на семинар имени Франца Боаса в Колумбийском университете, я буду счастлив дать вам рекомендательное письмо.

Монаднок, 1969

В марте Петула говорит Лили-Роуз, что познакомилась с двумя молодыми людьми, у которых есть домик близ горы Монаднок, в часе езды на машине от Нашуа. Они пригласили ее провести у них уик-энд.

— Когда я спросила, можно ли взять с собой подругу, — добавляет она, — у них загорелись глаза.

— Сколько им лет?

— Года двадцать два-двадцать три.

— Где ты с ними познакомилась?

— О… Однажды я возвращалась от тебя на велосипеде, они остановились рядом со мной на светофоре и пригласили меня выпить в пабе.

— Нет… Ты пошла в паб с двумя совершенными незнакомцами?

— Я разве сказала, что они совершенные?

Лили-Роуз визжит от смеха, в упоении от смелости Петулы и от мысли об опасности. Но она знает: нечего и думать солгать родителям, что она проведет уик-энд у подруги; никогда они не позволят ей пропустить воскресную службу. Придется уговорить группу съездить туда и обратно в субботу. Даже чтобы получить разрешение отлучиться на целый день, ей придется нагородить горы лжи.

В назначенную субботу девочки приходят в «Пышки Данкина» в десять часов. Тощие, томные, под хмельком, Хэл и Дуг уже ждут их на табуретах у стойки. Машина парней, ржавый черный пикап, припаркована рядом. Хэл садится за руль. Не спросив Лили-Роуз, Петула усаживается на переднее сиденье рядом с ним. Лили-Роуз ничего не остается, как сесть назад с Дугом. В машине накурено, пахнет бензином и ногами. Стиснув колени, Лили-Роуз не сводит глаз с рук Хэла, держащих руль.

— Вы любите пиво, девочки? — спрашивает Дуг.

— Еще как! — восклицают Петула и Лили-Роуз в один голос и хором смеются.

Дуг открывает две бутылки и передает одну Петуле, а другую Лили-Роуз. С первого глотка алкоголь ударяет ей в голову. Как у кузины Лолы в Бостоне, она чувствует, что проваливается между частыми и надежными петлями действительности и скоро окажется на стороне подонков ткани общества, там, где поверхности коварны и непредсказуемы, там, где все может случиться.