Нэнси Хьюстон – Дерево забвения (страница 30)
Войдя в их спальню, Джоэль застает свою супругу погруженной в чтение «Моментов бытия». Он целует ее в лоб, хлопает ладонью по подушке и, чтобы создать в спальне сексуальную и позитивную атмосферу, ставит диск с классикой джаза. Затем, налив им обоим по бокалу красного калифорнийского вина, он собирается с духом и начинает.
— Милая, — говорит он, когда их бокалы стукаются друг о друга, — у меня есть гениальная идея.
Глаза Лили-Роуз не поднимаются, чтобы встретиться с его глазами.
— Вчера на Амстердам-авеню я встретил Арету.
У Лили-Роуз Арета ассоциируется с Натали, женщиной, которая не только вышла замуж за Джоэля (как и она сама), но и зачала с ним ребенка (чего ей сделать не удается), — а потом, предпочтя материнству карьеру, пошла на аборт и чуть не умерла от внутреннего кровотечения… но тут, появившись, точно ангел искупления в небе над кварталом Морнингсайд, Арета Паркер спасла ей жизнь. Лили-Роуз этот драматический эпизод из прошлого ее мужа всегда казался одновременно трагичным и прекрасным. Она убеждена, что Джоэль вел себя замечательно от начала до конца, и ее раздражает мысль, что эти две женщины это видели. Несмотря на свои феминистские убеждения, каждый раз, представляя себе отчаянно интимные сцены, которые все трое разделили в ходе той судьбоносной ночи, она испытывает жгучую ревность. Натали давным-давно исчезла, слава Богу, но Арета по-прежнему работает поблизости, и даже все эти годы спустя Лили-Роуз все еще чувствует себя неловко, когда они встречают ее на улице или Джоэль говорит, что пил с ней кофе на Амстердам-авеню. Она стыдится своей ревности, но от этого уколы еще больнее.
И вот Лили-Роуз одну за другой и в сотый раз проходит станции своего личного крестного пути… Вдруг она понимает, что Джоэль задал ей вопрос.
— Прости?
— Ты помнишь, что у Ареты есть младшая сестра в Балтиморе?
— Нет, я забыла.
— Ее зовут Сельма. Это молодая женщина, ей двадцать четыре года, судя по всему, очень симпатичная. Она одна растит сынишку, Трента, и с трудом сводит концы с концами.
— Мм-гм… Э-э, не хочу тебя обидеть, — говорит Лили-Роуз слабым голосом, поставив свой бокал на ночной столик и берясь за пачку «Вирджинии слим», — но я не вижу связи с колебаниями цен на нефть.
— Любимая. Послушай, Лили-Роуз. Послушай, милая…
Джоэль тоже ставит свой бокал. Потом он ныряет под простыни рядом с ней. Прижимается спиной к раме кровати. Обнимает ее. И, в успокаивающем ритме «Ain’t Misbehavin» Фэтса Уоллера, потом «Blue Moon» Билли Холидэй, тихонько баюкает ее, пока она курит сигарету.
— Как медсестра-акушерка, — продолжает он наконец, — Арета многое узнала о новых репродуктивных технологиях. И…
Пока он облекает в слова их озарение, Лили-Роуз медленно поворачивается на кровати и оказывается лицом к нему, раскрыв от удивления рот. Джоэль немного ждет, чтобы дать ей осознать его идею. Потом берет ее руки в свои, смотрит ей прямо в глаза и, тщательно прицелившись, выпускает стрелу, которая, он надеется, попадет в цель.
— Милая, мы можем иметь нашего ребенка — ребенка, ребенка. Через год наш маленький мальчик или наша маленькая девочка будет здесь, с нами, в этой самой кровати между нами двоими.
— Это будет твой ребенок, — говорит Лили-Роуз мрачно.
— Нет, любимая. Это будет наш ребенок. Сельма будет только его биологической матерью.
— И она сказала «да»?
— Да. Арета ей звонила, и она сказала «да».
— Ты позволил Арете позвонить, даже не поговорив со мной?
— Я подумал, и мне показалось, что лучше действовать в таком порядке. Если ты сейчас откажешься, Сельма, конечно, будет разочарована. Но будет хуже, если ты понадеешься и все твои надежды рухнут. Отказаться от денег не так страшно, как отказаться от ребенка, правда? Я неправильно поступил?
— …Она сказала «да»?
— Да.
— Она сказала «да»?
— Да, Лили-Роуз.
— А для нас… это по средствам, мы можем себе это позволить?
— Да, это посильно.
— Сколько ты ей обещал?
— Это посильно, мое сокровище. Никакая цена не слишком высока.
Они смотрят друг на друга. У обоих глаза полны слез. Джоэль сжимает руки Лили-Роуз.
— Я знаю, что ты будешь замечательной мамой.
— Ты думаешь?
Рыдая, она припадает к плечу мужа.
— Серьезно. Ты будешь просто изумительной мамой для этого маленького человечка. Ты дашь ему всю любовь, которой Эйлин не смогла тебе дать.
— Гм-м. И Дженка будет наконец довольна.
— Не надо преувеличивать. Если Дженка будет довольна, она потеряет свой статус еврейской мамы.
Они от души смеются.
Бруклин, 2010
В январе 2010 года в Порт-о-Пренсе задрожала земля, вызвав обрушение тысяч домов и домишек, церквей и дворцов, убив сотни тысяч людей… в том числе родного отца Фелисы. Теперь настал твой черед утешать подругу, баюкать ее, успокаивать и ласкать, плакать вместе с ней.
Фелисе претит манера американской прессы замалчивать события неделя за неделей, и она принимает решение присоединиться к «Репортерам без границ»[44]. Во время выпускных экзаменов вы обе упорно трудитесь и, как результат, получаете аттестаты. Фелиса поступает на факультет современной истории в Нью-Йоркский университет. За неимением других идей, ты подаешь документы в Колумбийский, и, поскольку Джоэль там уважаемый профессор, допускается нарушение определенного количества условий приема, чтобы принять тебя.
Но ты рассеянна. Угнетена. Растерянна. Ты не можешь сосредоточиться и получаешь плохие оценки по всем предметам. Родители дипломатично уговаривают тебя обратиться за психологической помощью, но ты этого не делаешь.
В конце первого курса ты не выдерживаешь. Ты бросаешь Колумбийский университет, делаешь ручкой Батлер-холлу и снимаешь с Фелисой крошечную квартирку в подвале в Бедфорд-Стайвесанте, в самом сердце Бруклина. Пусть ты еще зависишь от Джоэля и Лили-Роуз в финансовом плане, тебе не терпится хотя бы освободиться от их власти в повседневной жизни.
Разумеется, Пуласки ты берешь с собой. Но пес плохо перенес переезд и так и не привык к новому окружению. Каждое воскресенье вы возите его подышать воздухом и побегать в Проспект-парк, но бегать он уже толком не может. Он растолстел, быстро устает, и ему, кажется, все время больно. Хуже того, всего в семь лет у него уже проявляются симптомы сенильности. Его голубые глаза умоляют тебя простить ему его промашки.
— Как страдание собак молчаливо, — говорит Фелиса однажды вечером, когда вы с ней делите кастрюлю вареного риса на обед.
— А человеческое шумно, — отвечаешь ты. Некоторое время вы молча жуете рис.
— Как собаки невинны, — говоришь ты.
— А люди виновны, — отзывается Фелиса. — Особенно Лили-Роуз.
— Точно.
Чуть позже, когда вы изо всех сил делаете вид, будто вам нравится консервированный компот из яблок, ты говоришь:
— Называть. В сущности, все вращается вокруг этого. Кто имеет право называть, а кто нет. В иудейской традиции именно непроизносимость имени Бога — тетраграмма YHWH — доказывает его абсолютное превосходство. Никто не может его назвать. Зато он может назвать Адама, Адам может назвать животных, животные не могут никого назвать, белые могут назвать цветных…
— Цветные, — подает реплику Фелиса, — могли называть своих детей, но только временно. Каждый раз, когда ребенок менял хозяина, он получал новое имя. Отсюда, конечно, Малкольм Икс[45].
— Женщины тоже, — перебиваешь ты ее, — должны бы все называться Иксами. До недавнего времени они тоже должны были менять имя, меняя хозяина. От рождения они носили имя отца, позже — имя мужа. Моя бабушка Эйлин с гордостью называла себя не просто миссис Даррингтон, но миссис Дэвид Даррингтон! И даже если, как феминистки первой волны, сохранишь свою девичью фамилию, ничего женского в этом нет, это все равно фамилия отца.
— В наши дни можно носить фамилию матери, — говорит Фелиса, — но это лишь отодвигает проблему поколений: это фамилия деда по матери.
— Зачем мы притворяемся? Все знают, что в счет идет только мужская генеалогия. Взгляни на первую страницу Библии: мужчины рождают мужчин, поколение за поколением, до бесконечности.
— Даже женская мастурбация не такой тяжкий грех, как мужская, потому что она не влечет растраты семени.
— У нас нет семени, а стало быть, нет и имени, чтобы передавать. Мы не рождаем, рождают мужчины за наш счет. Плоть стирается, потому что она явна. Плоть забывается, потому что она очевидна.
— Кого когда заботило генеалогическое древо Сельмы? Попробуй проследить… не десять, но хотя бы два поколения, оно чахнет и исчезает.
— Я думаю, что буду зваться теперь Шейна U. U как Uterus — матка: одно из самых неблагозвучных и нелюбимых слов из всех существующих.
— Любопытно, не правда ли, что имя нашего первого дома так скверно звучит на наш слух!
U — буква в форме матрицы, сумки, мешка. U — буква, которая выносила нас всех. U — то, чем была Сельма для Джоэля и Лили-Роуз. Безымянная матка. Женшина по имени Uterus.
Обнявшись, вы направляетесь каждая в свою комнату без окон.
В то время как Сельма не хочет ничего знать о тебе, ты все сильнее жаждешь подробностей о ее жизни. Желая все понять о ее прошлом, ее происхождении, ее предках, городе Балтиморе, штате Мэриленд, Африке и рабстве, ты записываешься на курс «Африкана» в Бруклин-колледже. Твои изыскания уводят тебя много дальше содержания лекций. Ты поглощаешь все, что попадается под руку: книги, сериалы, фильмы, романы, эссе, документальное кино, историю, экономику… объедаясь до тошноты ужасами прошлого твоей страны, которое ты все больше воспринимаешь как суть твоей страны, земли, на которой были воздвигнуты все героические статуи Вашингтона, Джефферсона и Пуласки.