Нэнси Хьюстон – Дерево забвения (страница 2)

Дома все хуже и хуже. Однажды ночью Дженка бросается на стены спальни, в другую ночь клоками рвет на себе волосы. Маленький Джоэль в ужасе. Как сделать, чтобы мама стала прежней, чтобы она ласкала его и радостно смеялась его сообразительности? Она уже не совсем здесь. Ее тело в Бронксе, но ее душа в Чехословакии, в месте под названием Терезин. Джоэль мало что понимает: все, что он может, это играть со своими плюшевыми игрушками и пытаться усовершенствоваться в шахматах. Вот уже несколько месяцев, как Джереми вбил себе в голову научить его играть в шахматы, но Джоэлю это еще трудно, и Джереми всегда обыгрывает его. Обыграй он старшего брата в шахматы хоть один раз, может быть, Дженка снова гордилась бы им, но Джереми ведет счет на листке плотной бумаги, который он приколол кнопками к дверце стенного шкафа, и пока у Джереми 86, у Джоэля 0.

Еще кое-что изменилось после ночи стонов: Павел записал обоих мальчиков в еврейский институт на авеню Марион. До сих пор они с Дженкой были светскими евреями и жили по принципу Бог один, и мы в него не верим, распространенному, чтобы не сказать мажоритарному в европейских метрополиях перед войной, но теперь они решили, что в память обо всех членах семьи, лишившихся жизни, мальчики будут носить кипы и ходить в еврейскую школу вечером по средам и утром в воскресенье.

Для Джоэля это означает приблизительно следующее: учиться делать халу и украшения к шабату, зажигать свечи на Рош а-Шана и строить домики на Суккот. Больше всего ему нравится в этот первый год печь блины без дрожжей, с огромным количеством лимона и сахара, на седер Песах, и вырезать из зеленой бумаги длинные цепочки жаб и кузнечиков в память о казнях Египетских. Джереми, как старший, уже учит иврит и читает Талмуд и Тору, готовясь к бар мицве. Дома он декламирует наизусть библейские пассажи, как болтливый попугай, и Дженка сияет от удовольствия, а Джоэль не знает, куда деваться. Он использует каждую свободную минутку, чтобы заучить все, что попадается под руку: благословение свечей, Шма и вахавта, слушай, Израиль, Предвечный наш Бог, Предвечный один, навеки благословенно имя славного царствия Его. Ты полюбишь Предвечного Бога твоего всем твоим сердцем, всей твоей душой, всем твоим существом. Но сколько ни поглощай знаний, он постоянно куксится, одержимый желанием вернуть старую (то есть молодую) Дженку.

В десять лет ему наконец удается обыграть Джереми в шахматы. С этого дня между братьями начинается открытая война.

Нашуа, 1955–1960

Лили-Роуз появилась на свет в Нью-Гэмпшире. Ее отец Дэвид Даррингтон, методист британского происхождения, работает агентом по недвижимости и искусно сочетает черты молодого махинатора с чертами ростовщика. Ее мать Эйлин, с ирландскими и немецкими корнями, хотя и пресвитерианского воспитания, была слегка беременна, когда они обвенчались в Первой конгрегационной церкви Нашуа, Единой церкви Христа. Их дочь окрестили в этом же приходе, и там же она все свое детство будет ходить в воскресную школу.

— Вы хотите знать, удовлетворяю ли я потребности моей жены? — любит повторять Дэвид Даррингтон шутливым тоном. — В полной мере! И одна из ее потребностей — работать!

На самом деле это не шутка, он говорит серьезно. Едва оправившись после родов, Эйлин возобновила свою профессиональную деятельность — она рисует цветы на поздравительных открытках. И оттого ли, что вдыхаемые в мастерской вещества разрушили ее яичники, или по другой причине, второй беременности не будет.

Хрупкая и бледная, с рыжевато-золотистыми волосами, маленькая Лили-Роуз так хороша, что Эйлин не может устоять перед искушением поиграть с ней как с куклой. Она связывает ее волосики в конский хвостик, или заплетает в косички и скрепляет заколками, или повязывает разноцветные банты; зимой она вяжет ей розовые и лиловые свитера, а летом шьет платьица из цветастого хлопка; она ругается, когда та пачкает или рвет одежду, потому что все стоит денег, а деньги — это такая вещь, к которой надо относиться очень бережно.

— Как душа? — задается вопросом Лили-Роуз к шести годам. Можно ли и душу свою положить в банк, чтобы потом инвестировать ее и получать проценты?

Так или иначе, большинство разговоров ее родителей — о деньгах.

Отец Дэвида Даррингтона, которого тоже зовут Дэвид Даррингтон, — нелюдимый и пьющий отшельник с кислым дыханием; он живет в бревенчатой хижине на юге Вермонта со своей бедной женой Роуз и двадцатью собаками, целыми днями пьет виски и стреляет косуль. Дэвид-сын одержим идеей доказать Дэвиду-отцу, что, не в пример ему, его жизнь в финансовом плане удалась, и вот доказательство этого успеха: в тридцать лет он уже владелец дома.

Дом этот расположен в двадцати минутах езды от Нашуа, на шоссе 101А, так что, можно сказать, некому восхищаться его идеальной отделкой, тщательно прибранными балконами и галереями, сверкающими чистотой окнами и красивой, посыпанной гравием аллеей, ведущей к гаражу, в который можно поставить одновременно «фольксваген жук» Эйлин и «форд тендерберд» Дэвида. Если не считать рабочих, которые приходят каждую осень чистить газон и аллею от листьев с помощью оглушительного аспиратора, только насекомые, пауки, мыши и птицы способны оценить показное совершенство дома во всем, от коврового покрытия в комнате, именуемой семейной, в полуподвале, до безупречной кровли.

Лили-Роуз ненавидит свое имя, которое ее родители придумали, соединив имена своих матерей. Ей также не нравится быть единственным ребенком, и она клянется, что, если когда-нибудь заведет детей, их будет у нее целый выводок.

Живут они, скорее, в лесу, чем в городе, и Лили-Роуз ребенок не только единственный, но и одинокий. Эйлин завозила ее в ясли утром перед работой и забирала вечером. В начальную школу она ездит школьным автобусом; так что другие дети не могут пригласить ее к себе на день рождения среди недели или провести вечер в пижамках у телевизора в субботу. Одна в своей комнате на втором этаже или в саду за домом, она поет, чтобы составить себе компанию.

Ей так нравится, как слоги и строфы встают на свои места, создавая порядок в ее мозгу. Было нам лет по двадцать, / Шалопаям, бандитам, юнцам. / И мы щеголяли в белом, /Как подобает… Слышите там?/ Так подобает, / Так подобает, / Белый цвет подобает продавцам. И псалмы она обожает. Возьми мою руку, Боже, / Кто мне тебя дороже, / Пусть поддержит твоя десница / Мою слабую, хрупкую длань, / Ибо как без тебя обратиться? / Поводырем мне стань!

Лили-Роуз держится за музыку.

Манхэттен, 1994

В начале учебного года, Шейна, когда тебе еще нет двух с половиной лет, родители записывают тебя в школу Святой Хильды и Святого Хуго на Западной Сто четырнадцатой улице.

Лили-Роуз уже работает в штате Сити-колледжа и обычно торчит в Гарлеме с восьми до восемнадцати часов; так что отводит тебя в школу Джоэль. Вы всегда идете пешком (кроме худших зимних дней, когда от угла Амстердам-авеню ледяной ветер бьет вам в лицо, едва ли не опрокидывает, в таком случае вы берете такси). О, эти прогулки с папой, Шейна! Эти прогулки с папой! Ты идешь всегда слева от него, потому что Джоэль стал туговат на правое ухо. Твоя маленькая ладошка притулилась в волосатой отцовской ручище (с золотым обручальным кольцом на безымянном пальце, которое ты любишь гладить), ты в полной безопасности и на седьмом небе, Джоэль — отец с головы до пят. Его цель — каждую минуту твоей жизни давать тебе случай учиться.

Ты смотришь во все глаза, слушаешь во все уши и быстро понимаешь смысл слов короткой дорогой, средней дорогой и длинной дорогой.

Короткой дорогой, когда вы опаздываете и срезаете путь по диагонали через кампус Колумбийского университета; это занимает четверть часа. Средняя дорога, от двадцати до двадцати двух минут, в форме буквы L, идет вдоль парка Морнингсайд (или через парк, если хорошая погода). Длинная дорога, твоя любимая, занимает добрых полчаса: она идет по Сто двадцатой улице до Риверсайд, а потом вдоль парка на берегу реки — все здесь бежит, дышит, смеется, чаруя вас деревьями в цвету, кучами золотистых листьев или сугробами свежего снега.

Вы идете и болтаете. Ты засыпаешь отца вопросами, и он всегда знает ответы. Когда он смеется твоим шуткам, тебе кажется, будто ты кусаешь ломоть поджаренного хлеба, намазанный медом и растопленным маслом. Молодые опытные няни, парни или девушки, забирают тебя, приводят домой и занимаются всем до тех пор, пока, в половине шестого, в коридоре не зазвучат шаги профессора Рабенштейна. Тогда они, улыбаясь, открывают дверь, и ты вылетаешь, точно пушечное ядро, бежишь по коридору и бросаешься папе на шею. А он поднимает тебя, кружит и прижимает к груди.

И нет другого определения у счастья.

УАГА — РОВНО ТО, ЧТО МНЕ СЕЙЧАС НУЖНО. ГОМОН, БАРДАК, СУМЯТИЦА, ВОНЬ ВЫХЛОПНЫХ ГАЗОВ ОТ ДЕШЕВЫХ МОТОЦИКЛОВ И ОТ ЕВРОПЕЙСКОГО ПЛАСТИКА, ГОРЯЩЕГО ПО ОКРАИНАМ ГОРОДА, КРУТАЯ СУХАЯ ЖАРА, КРАСНАЯ ПЫЛЬ, НЕДОСТРОЕННЫЕ ЗДАНИЯ, НА ТРОТУАРАХ ГРОМОЗДЯТСЯ ФРУКТЫ, ОВОЩИ, МУСОР, ШИНЫ, БАТАРЕИ И МЕТАЛЛОЛОМ, СМЕСЬ БОЛЕЕ ПРИЧУДЛИВАЯ, ЧЕМ В МАСТЕРСКОЙ ФРЭНСИСА БЭКОНА… И УЛЫБКИ ЛЮДЕЙ, НЕ ГОВОРЯ УЖЕ О МУЗЫКЕ, НЕЖНОМ РИТМЕ БАЛАФОНА И БАРАБАНА, КОТОРЫЙ Я ЛОВЛЮ УТРОМ-ДНЕМ-ВЕЧЕРОМ, МЕДЛЕННЫЙ ИЛИ ИССТУПЛЕННЫЙ, ДАЛЕКИЙ ИЛИ БЛИЗКИЙ, ОТКУДА БЫ ТО НИ БЫЛО, ВСЕГДА.