Они перестали переписываться, но до него доходили слухи, что она бросила заниматься своей диссертацией и уехала в Европу, но потом вернулась в Спенсервиль на свадьбу своей двоюродной сестры. Как рассказывал ему приятель, который тоже был на этой свадьбе, именно там она и познакомилась с Клиффом Бакстером. У них явно сразу же все пошло как по маслу, потому что несколько месяцев спустя они поженились. Во всяком случае, так ему говорили; но в то время он уже не желал ничего слышать на эту тему.
Кит достал из кармана письмо, но в сгущавшихся сумерках не смог уже прочесть ни строчки. Он, однако, не убрал его, а молча смотрел на конверт, вспоминая написанное. Он вспомнил почти все. Каждое слово, каждая фраза казались совершенно нейтральными, невинными; но с учетом всего, что было у них в прошлом, пожалуй, в письме говорилось именно то, о чем он хотел бы сейчас услышать. Он понимал, насколько непросто было ей решиться написать ему; понимал, что для нее были чреваты опасностью и слова о намерении заглянуть к нему, и одно уже то, что она сама опустила это письмо в его почтовый ящик. Опасностью не только физической, в лице Клиффа Бакстера, но и эмоциональной, душевной. Ни ему, ни ей ни к чему было бы снова испытывать еще одно разочарование в жизни, снова ощущать свое сердце разбитым. И тем не менее она пошла на этот риск, она даже взяла на себя инициативу, и это был хороший признак.
Кит убрал письмо в карман и сорвал несколько травинок.
После того как он услышал тогда о ее замужестве, он просто выбросил ее из головы. Это продолжалось около недели, а потом, вопреки тому, что подсказывал ему рассудок, он написал ей коротенькое письмо с поздравлениями и отослал на адрес ее родителей. Она ответила еще более коротким посланием, поблагодарив за поздравления, и попросила никогда больше ей не писать.
Ему – а возможно, и ей тоже – всегда казалось, что когда-нибудь они каким-то образом снова будут вместе. Ни одному из них не удавалось по-настоящему забыть другого. На протяжении шести лет они были близкими друзьями и любовниками, раскрывали друг другу душу, делили и счастливые, и горькие моменты своего взросления, влияли на жизнь и на становление друг друга и даже представить себе не могли, что когда-нибудь расстанутся. Но мир в конце концов вмешался в их судьбы, и последнее письмо Энни ясно говорило о том, что теперь между ними действительно все кончено, навсегда. Однако он так никогда в это и не поверил.
Через несколько месяцев после ее свадьбы – Кит тогда работал уже в Европе – она опять написала ему, извинилась за тон своего предыдущего письма и добавила, что было бы неплохо переписываться, только пусть он лучше пишет на адрес ее сестры, которая жила в соседнем округе.
Он дождался своего возвращения в Штаты и написал ей уже из Вашингтона, не сообщив почти ничего, кроме того, что он вернулся и пробудет около года в Пентагоне. Так началась их переписка, которая продолжалась потом целых двадцать лет: по нескольку писем в год, в которых сообщались какие-то самые важные новости – она писала о рождении своих детей, о последних событиях в Спенсервиле, а он – о переменах своих адресов, о переходе на работу в министерство обороны, о временных назначениях, которые он получал в самые разные уголки земного шара.
Ни в одном письме ни разу не было и намека на что-то большее, чем на старую, становящуюся с годами все более зрелой дружбу; разве что только очень изредка в каком-нибудь письме, которое писалось поздно ночью, проскальзывала строчка-другая, которые можно было бы принять за нечто более серьезное, чем обычное «Привет, как жизнь?». Однажды он написал ей из Италии: «Сегодня вечером я впервые в жизни увидел Колизей и пожалел, что ты его не видишь».
Она ответила: «Я видела его, Кит, когда была в Европе; странно, но у меня тогда возникла точно такая же мысль насчет тебя».
Но письма такого рода случались очень редко, и ни один из них не выходил чересчур далеко за установленные рамки.
Когда у него происходила очередная смена адреса и он сообщал ей новый, какой-нибудь экзотический, она ему обычно писала: «Как я тебе завидую, ты так много ездишь, столько видишь! Мне всегда казалось, что именно у меня будет жизнь, полная приключений, а ты будешь безвыездно сидеть в Спенсервиле».
А он отвечал ей в подобных случаях примерно так: «А я завидую тебе: стабильности твоей жизни, тому, что у тебя есть дети, родной город, есть постоянные друзья и соседи».
Сам он так и не женился, Энни не развелась, Клифф Бакстер не умер – что могло бы оказаться весьма кстати. Жизнь продолжалась, мир двигался куда-то все дальше и дальше.
В 1975 году, когда северовьетнамцы вошли в Сайгон, Кит дослуживал там уже третий срок; ему удалось выбраться на одном из самых последних вертолетов. Уже из Токио он написал Энни: «Я понял, что эта война проиграна, еще пять лет тому назад. Какими же мы все оказались дураками! Кое-кто из моих сотрудников подал в отставку. Я подумываю, не сделать ли и мне то же самое».
Она ответила: «Помнишь, наш колледж играл как-то против Хайленда и проигрывал 36:0 уже к середине игры? Ты тогда вышел на вторую половину и провел лучшую игру в своей жизни, какую я только видела. Мы тогда проиграли, но что осталось у тебя в памяти: счет или сама игра?»
Кит прислушался к запевшему где-то в отдалении, в кустах, соловью, потом посмотрел в сторону фермы Мюллеров. Окна кухни были освещены, по-видимому, семья ужинала. Пожалуй, его жизнь прошла как более интересная игра, подумал Кит, чем жизнь Мюллеров; но те в конце каждого дня собирались все вместе за одним столом. Он искренне тосковал из-за того, что у него не было детей, но каким-то непостижимым образом испытывал счастье при мысли о том, что у Энни они есть. Он прикрыл глаза и стал вслушиваться в ночь.
На протяжении следующих пяти или шести лет после замужества Энни он сам чуть было не женился, и даже дважды: один раз на коллеге, с которой вместе работал в Москве, а другой – на соседке в Джорджтауне. Но оба раза он отказывался от вступления в брак, сознавая, что внутренне не готов к этому. Да в общем-то он понимал, что никогда и не будет готов.
Он решил, что следует оборвать переписку, но не находил в себе сил пойти на такой шаг. Вместо этого он стал отвечать на ее письма спустя несколько месяцев после их получения, и его собственные послания всегда были краткими и суховато-сдержанными.
Она никак не отреагировала на изменившийся тон его писем и на то, что приходить они стали гораздо реже, но продолжала по-прежнему писать ему по две-три странички, заполняя их новостями и изредка какими-то своими воспоминаниями. Но с течением времени и она постепенно начала следовать его примеру, письма от нее тоже становились все более редкими, и к середине 80-х годов их переписка почти заглохла, сжавшись до обмена поздравительными открытками под Рождество или ко дню рождения.
Конечно, время от времени он приезжал в Спенсервиль, но никогда не сообщал ей о своем приезде заранее, рассчитывая всякий раз просто заглянуть к ней; однако он ни разу этого так и не сделал.
После одного из таких его наездов, что-то году в 1985-м или около того, она написала ему: «Слышала, что ты приезжал на похороны тети, однако я узнала об этом уже после твоего отъезда. Пожалуй, я бы с удовольствием посидела с тобой за чашечкой кофе, хотя, наверное, лучше было бы этого и не делать. Пока я не выяснила наверняка, что ты уехал, и думала, что ты еще в городе, я себе места не находила, была просто на грани нервного срыва. А когда убедилась, что ты действительно уехал, то испытала огромное облегчение. Какая же я все-таки трусиха».
Он ответил: «Боюсь, что это я трус. Мне было бы легче снова отправиться на войну, чем случайно столкнуться с тобой на улице. Я ведь проезжал мимо твоего дома. Я еще помню, как в этом доме жила старая миссис Уоллес. Ты чудесно его отремонтировала. И цветы вокруг дома очень красивые. Я счастлив за тебя». И добавил: «Наши жизни разошлись в 1968 году по разным путям, и пути эти не могут пересечься снова. Для этого каждый из нас должен был бы сойти со своего пути и вступить на опасную территорию. Когда я бываю в Спенсервиле, я чувствую, что приезжаю туда лишь очень ненадолго, и потому стараюсь, пока я там, не причинить никому никакого вреда. Но, с другой стороны, если ты когда-нибудь окажешься в Вашингтоне, я тоже буду счастлив посидеть с тобой за чашечкой кофе. Через два месяца я уезжаю в Лондон».
Энни ответила тогда ему не сразу, а написала уже в Лондон; она не упомянула о последнем обмене письмами, но тот ее ответ запомнился ему очень хорошо. В нем говорилось: «Том, мой сын, в субботу первый раз выступил в нашей футбольной команде, и я вспомнила, как сидела когда-то на стадионе и в самый первый раз увидела тебя, когда ты вышел в форме на поле. Тебя сейчас не окружают давно привычные места и вещи, а вокруг меня их полно; и иногда что-нибудь вроде футбольного матча вызывает очень острые воспоминания, и тогда мне хочется плакать. Извини».
Он ответил ей немедленно и, уже не стараясь притворяться холодным, написал: «Да, вокруг меня нет давно привычных мест и вещей, которые напоминали бы мне о тебе; но всякий раз, когда мне страшно или одиноко, я думаю именно о тебе». После этого их переписка оживилась, но, что было гораздо существеннее, она стала душевнее, интимнее по тону. Оба они были уже все-таки не детьми, а людьми зрелого возраста, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она написала ему: «Не могу себе представить, что больше не увижу тебя еще хотя бы один раз».
