Нельсон Демилль – Реки Вавилона (страница 43)
Брин повернулся к ней, на его лице было написано искреннее удивление.
— Почему ты никогда не говорила об этом?
Ноеминь встала и обратилась к Добкину:
— Генерал… я… я просто вызвалась быть его помощницей… посыльной. Да, может быть, я пришла на эту позицию именно потому, что узнала о винтовке с оптическим прицелом. Но… стрелять по мишеням и по живым людям — это далеко не одно и то же, не так ли? Я не думаю…
Добкин с симпатией посмотрел на нее.
— Иаков…
Хоснер подошел к девушке и грубо схватил ее за руку.
— Послушай, ни один из моих людей не может сравниться с Брином в меткости стрельбы. А когда я спрашивал всех на этом холме, нет ли у кого снайперской подготовки, никто не вышел вперед. Ты скрыла от меня, что прошла специальную подготовку, и, видит Бог, ты ответишь за это! Отныне считай себя снайпером. И, когда сегодня ночью увидишь, как эти самцы
Девушка повернулась и побежала вниз по склону.
Брин выглядел смущенным.
— Я позабочусь о ней, шеф.
— Позаботься, — бросил Хоснер и зашагал в направлении «Конкорда». Добкин последовал за ним.
Все работы завершить утром не удалось, и теперь, в середине дня, в самое пекло, большинство людей сделали перерыв в работе, как это делалось в Израиле, да и на всем Ближнем Востоке. Они сидели под «Конкордом», большие дельтовидные крылья защищали их от лучей палящего солнца.
Команда, разбиравшая имущество внутри самолета, вытащила пищу, к которой вчера пассажиры едва притронулись, и с помощью горелки начала разогревать ее на алюминиевых листах. Всевозможные напитки сложили отдельно в яму, вырытую под самолетом. Там были и бутылки вина из багажа, и банки с соком, и коктейли с бортовой кухни. Пассажирам разрешено было брать дополнительный багаж, в результате чего каждый прихватил с собой массу пакетов с израильскими продуктами — как в качестве подарков, так и для себя. А от напряженной работы у всех разыгрался зверский аппетит.
Иаков Лейбер, назначенный Хоснером ответственным за запасы продовольствия, похоже, хорошо справлялся со своими обязанностями. Хоснер положил руку на плечо маленького стюарда.
— Какова обстановка, стюард?
Лейбер вымученно улыбнулся.
— Мы можем есть и пить, как короли… один день.
— А что мы будем делать, скажем, еще два дня?
— Страдать от голода и жажды… но не умрем.
— А три дня?
— Жажда совсем замучит.
Хоснер кивнул. Если продолжать заниматься физическим трудом на такой жаре, через три дня начнется обезвоживание организма. А может, и еще раньше. Тогда никто не сможет разумно рассуждать, все мысли будут только о воде. А это конец, даже если оборона еще будет держаться. Столько осад закончились подобным образом! Еда не проблема. Люди могут неделями почти ничего не есть.
— Я тщательно рассчитал количество воды в резервуаре, — подал голос Лейбер. — Получается по пол-литра в день на человека.
— Маловато.
— Да, сэр. — Стюард опустил взгляд на землю и отшвырнул ногой кусок глины. — Мы можем вырыть колодец.
Хоснер окликнул Добкина, стоявшего возле загона для скота.
— Нашел что-нибудь интересное, да?
— Похоже на то, — крикнул в ответ Добкин. — Разрушенная крепость, засыпанная пылью и обломками. — Он подошел ближе. — Ну, что тут?
— Я собираюсь вырыть колодец, — сообщил Хоснер.
Добкин покачал головой.
— Ты найдешь под землей много интересных предметов, но только не воду. Во всяком случае, пока не докопаешься до уровня Евфрата. — Он приблизился к Хоснеру и Лейберу. — А почему бы нам не послать людей за водой к реке?
Теперь Хоснер покачал головой.
— Ты же знаешь, у них вокруг расставлены часовые.
— С наступлением темноты. Мы сможем добыть воду, если они не будут атаковать с западного склона. Я сам возглавлю группу.
— Сегодня вечером тебе придется сделать телефонный звонок из гостиницы.
Добкин рассмеялся.
— У меня нет местных монет.
Хоснер улыбнулся в ответ.
Добкин посмотрел на протекавший внизу Евфрат.
— Они набивали глиной и илом деревянные формы и выкладывали их на солнце, — сказал он как бы между прочим. — Солнце высушивало кирпичи, а в качестве строительного раствора они использовали ил Евфрата. А в кирпичах выдавливали клеймо. Львов и мифологических зверей. Цари приказывали также выдавливать на каждом кирпиче свои имена. «Я, НАВУХОДОНОСОР, ЦАРЬ ВАВИЛОНА, СЫН НАБОПАЛАСАРА, ЦАРЯ ВАВИЛОНА». А иногда кирпичи покрывали красной, синей, желтой или зеленой глазурью. Они построили самый красивый и разноцветный город в мире. — Добкин откинул ногой кусок бурой земли и сделал несколько шагов. Он устремил взгляд на запад, через бесконечные, покрытые грязью равнины, освещенные лучами красно-желтого солнца, которое еще стояло высоко над горизонтом. — А потом они захватили Израиль и угнали евреев на реки вавилонские. Вот сюда, Иаков. Евреи стояли прямо здесь и укладывали кирпичи, скрепляя их илом, чтобы эта крепость могла выстоять под ударами войск персидского царя Кира. Это было две с половиной тысячи лет назад. Но Кир захватил Вавилон и отпустил евреев домой. Почему? Кто знает? Но они ушли. Вернулись в Израиль. И нашли Иерусалим в руинах. И все же они вернулись в него, вот что важно. — Он поднял взгляд, как бы возвращаясь к реальности. — Но для нас более важно то, что не все из них вернулись в Израиль.
— Что ты имеешь в виду?
— Здесь еще могут быть еврейские пленники, живущие «при реках Вавилона».
— Ты серьезно? — не поверил Хоснер.
Лейбера тоже несколько смутили слова Добкина, он стоял в нескольких метрах от них и терпеливо слушал.
— Серьезно, — ответил Добкин. — Если только правительство Ирака не перевезло их в Багдад, что вполне возможно. Я говорю об иракских евреях, которых мы пытаемся вытащить отсюда. Их примерно человек пятьсот. Их судьба была одним из пунктов повестки мирной конференции.
— Думаешь, они еще до сих пор здесь?
— Они здесь уже две с половиной тысячи лет, так что будем надеяться, что их никуда не увезли. Их главная деревня находится на том берегу Евфрата, в местечке под названием Уммах. Километрах в двух вниз по течению, к северу от арабской деревушки Квейриш, которую мы видели.
— Они смогут нам помочь?
— Ох. Это действительно вопрос. Что это за евреи? Кто они? Почему их предки решили остаться в греховном Вавилоне? Кто знает? Конечно, они все-таки остались евреями, но столько лет были отрезаны от основных идей иудаизма. Одному Богу известно, на каком иврите они говорят… если вообще говорят на нем. — Добкин расстегнул рубашку. — Но уж это они точно знают. — Он вытащил висевшую на цепочке звезду Давида.
— Интересно, они знают, что мы здесь? — подал голос Лейбер.
Хоснер положил руку на плечо стюарда.
— Можешь быть уверен, о том, что мы здесь, знают все, кроме тех, кому это действительно надо знать. Кроме правительств Израиля и Ирака. — Он похлопал Лейбера по плечу. — Но они скоро нас найдут. А теперь я хочу, чтобы ты обыскал здесь каждый сантиметр и попытался найти еще еды и питья.
Лейбер кивнул и удалился.
Снова заговорил Добкин.
— Судя по тому, что я видел сегодня утром, я не смогу пробраться ночью к воротам Иштар. Местность мне незнакома, повсюду раскопки и часовые. Уверен, что ничего не выйдет.
— Тогда что ты предлагаешь?
— Местность на другом берегу Евфрата равнинная, и, похоже, палестинцев там нет. Ночью я спущусь к реке, если хочешь, вместе с людьми, которые пойдут за водой. Они наберут воды из Евфрата и вернутся, а я переплыву на другой берег.
— А часовые?
Добкин пожал плечами.
— Когда начнется стрельба на восточном склоне, часовые на берегу реки ничего не услышат. К тому же к двум или трем часам ночи они замерзнут и устанут и будут благодарить судьбу, что не находятся в рядах атакующих. Я сумею пробраться.
На лице Хоснера было написано сомнение.
— А если ты переплывешь реку и доберешься до деревни, где живут евреи, то что тогда? Что ты надеешься там найти?
Добкин и сам не знал, что ожидал там обнаружить. Если у них даже и есть какой-нибудь автомобиль, то все равно дороги непроходимы. А телефона у них наверняка нет. На осле путь до Багдада займет много дней. Может, можно будет добраться до Хиллы, но тогда снова придется переплывать реку. А если на лодке? На моторной лодке можно добраться по реке до Багдада за пять или шесть часов. А на обычной можно доплыть до Хиллы менее чем за час. Ну и что тогда? Здравствуйте, я генерал израильской армии Добкин, и я…
— Чему ты улыбаешься? — спросил Хоснер.