Нелли Зайцева – До встречи на Сириусе (страница 2)
Мы не созванивались накануне, не встречались в другие дни и не знали адресов друг друга. Такие были у нас правила. Я ощущала себя внутри кино, где мы тайные агенты, которым нельзя ни с кем сближаться, а видеться можно редко и в малолюдных местах. Через год мне надоела это игра. Такая забава подошла бы уставшей супружеской паре, чтобы спасти их однообразный секс, но не нам.
Когда Ден придет, я скажу: «Слушай, ты мне важен, давай будем обычными друзьями?» Или даже так: «Я хочу на встречи с тобой краситься красной помадой, чтобы ты замечал во мне не только друга». Это почти манифест, но такой жалкий, будто мое главное требование к Дену – чтобы он заметил у меня отсутствие члена. Это не транспарант «За вашу и нашу свободу!», не петиция «Остановите насилие!», а хилое условие, которое я вынашивала последние два года. Пока другие борются за свободу или мир, я борюсь за свое право красить губы.
Если масштаб личности измерять величиной требований, то я – пылевой клещ. Самое смешное, что даже на этот ничтожный манифест я не могла решиться.
Я хочу во всем признаться. Если я ему дорога, то он не откажется от меня из-за моих откровений. Его право сказать, что ничего больше дружбы ему не подходит, и тогда мы отмотаем события, вернем все как было и я уже не буду сомневаться, приходить ли мне на встречи с красной помадой.
Ден опаздывал на два часа.
Думать о хорошем я могла только принудительно, контролируя мысли, а о худшем – естественным образом. Ден, скорее всего, утонул, потому что так и не научился плавать. Или упал в люк, потому что разглядывал чужие кованые балконы. Или его сбила машина. Это ожидание беды во мне как-то сочеталось с уверенностью, что Ден будет рядом всегда.
Протокол на случай, если кто-то из нас не придет на встречу, мы тоже обсуждали. Я просила связаться с Уфологическим отделом полиции, заявить, что меня выкрали гуманоиды, и выдать мои фотки, чтобы они там передали всем постам. Я даже придумала легенду, чтобы подставить инопланетян: якобы за день до пропажи я жаловалась на волнообразную боль в голове и исписывала листы датами будущей трагедии. Ден тогда назвал меня «мамкиным контактером» и подгонял, чтобы я быстрее закончила свою инструкцию.
Я игнорировала его спешку и тщательно выбирала фотки для ментов: здесь я на венском стуле в черных перчатках, фотосессия какая-то, вот селфач норм, пусть все запомнят меня серьезной, а здесь я в купальнике до того, как похудела, – пусть в минуты скуки полицаи наметят на мне зоны для липосакции. Ден вытерпел мой бред, а после – очень серьезно отчеканил свой список на случай, если он не придет:
– не звонить;
– не искать;
– не паниковать;
– дождаться утра.
Я ждала, что он добьет перечень каким-то объяснением, пусть и очень тупым, но он молчал.
Мы часто говорили о смерти и даже обсуждали наши похороны. Однажды мы так заморочились, что придумали их сценарии и отправили в четыре ивент-агентства на просчет. Одно без пояснения прислало ссылку на ритуальные услуги, еще два – проигнорировали (вот бы посмотреть на их лица), а четвертое, видимо, восприняло нашу блажь со всей серьезностью и прислало смету. Так мы узнали, сколько денег нам нужно на пышные похороны.
В Сети Ден был последний раз семь часов назад. На его стене запись трехдневной давности – репост статьи «сто аргументов в пользу плоскости Земли». Видимо, собирал материал для наших кухонных споров о разной несусветице.
– Как мне надоели байки о шарообразной Земле! Спроси у любого индюка из международного правительства, почему запрещены полеты над Антарктидой, – и он засунет язык в жопу! – изображал Ден.
– Вас интересуют формы Земли!? И это после того, как мы проиграли биологическую войну китайцам? О державе надо думать, орудия подносить! Стране не нужны теоретики! – ответила я.
Салфетки за столиком превратились в снежную горку. Прошло еще сорок минут.
Телефон его родителей у меня был. Номер мне дала его мама – на последнем звонке вместе с таблетками и фразой: «Оля, пригляди, пожалуйста, за Денисом, он у нас долбоеб». После линейки мы всем классом уехали в лес с палатками отмечать свободу от школы и пить с учителями водку. У Дена была куча непереносимостей и реальный риск задохнуться от отека Квинке. К здоровью он относился как фаталист и пробовал очередное дешевое пойло по принципу «была не была». В нашей дружбе я была за старшую: вырывала из рук запрещенку, кормила таблетками и даже пару раз вызывала «скорую».
Могу ли я сейчас позвонить его маме?
Родители Дена жили за двести километров отсюда, в другом городе, из которого мы когда-то уехали. Первое, что они у меня бы спросили сразу после того, как всполошились, была ли я у него дома.
Я бы никак не могла объяснить аномалии наших отношений, которые сильно поменялись со школы: «нет, я там не была, э-э-э-э, нет, я не знаю, где он живет, да-а-а, мы общались все это время, нет, я не могу звонить, у меня инструкция…» Да и как они мне помогут разделить переживания? Пусть они волнуются вместе со мной, перебирают худшие версии, стучат пятками по полу. В конце концов, это они вырастили такого долбоеба, почему я одна мучаюсь?
Особенно жестоким мой звонок будет, если окажется, что Ден просто уснул. Представим, что последние пару-тройку суток он готовил срочный перевод, потому что дотянул до дедлайна и, как обычно, за несколько дней сделал месячный объем. Потом прилег, уснул по-мертвецки, не услышал будильника, а тут мы с его мамой, как настоящая команда, обзваниваем морги.
Версия с отсыпным мне настолько понравилась, что я в нее поверила. Она убаюкала тревогу и перекрыла кран с худшими мыслями. Я даже решила ему не звонить: ну, во-первых, разбужу, а во-вторых, он же просил дождаться утра.
Для порядка я досидела до полуночи, выпила три настойки с барменом, как в фильмах про одиночек, и пошла домой пешком, считая шаги, – одиннадцать тысяч триста пятьдесят два.
Отправила в диалог новую цифру, под ней появились блеклые галочки. Зашла на страницу Дена: «Денис Скуратов был в Сети шестого июля». А сейчас уже восьмое. Утром позвоню его брату, он нормальный, не будет доставать вопросами. Узнаю у него адрес Дена, приеду и буду звонить в дверь, пока звонок не охрипнет. В жопу все эти правила, инструкции и мистификации. Ден выйдет, и я устрою ему расправу.
Я уже в кровати, меня рубит сон. Нужно придумать для него какие-то изощренные наказания, но в голове вместе идей только предсонная муть. В общем, я каким-то способом заставлю его страдать, а потом… Повисну на него всем весом, обмякну, отменю все правила и не отпущу больше никогда.
Мысль была такой приятной, что начала густеть и заволокла ум. Меня накрыло тишиной.
Утром, еще черным и вялым, меня разбудил виброзвонок. Я приложила телефон к уху, не открывая глаз. Границу между своей комнатой и сном, где я брожу по чьей-то даче, я еще не отсекала, но на автопилотное «алло» меня хватило.
Я услышала знакомый голос, вроде Ден, он как раз сейчас был со мной на даче, закрылся в одной из комнат, но я никак не могла найти, в какой именно. «Ден, ты где? Я тебя везде ищу», – услышала я свой хриплый, еще не разбуженный голос. Меня дважды позвали по имени, резко, как будто окрикнули от опасности типа: «Оля! Осторожно! Сосулька!»
Покрутила головой – я в своей квартире: на полу джинсы, меню из бара, пыльные звездочки на ламинате от подошвы, из-под кровати торчит шнурок. Я свесила руку до пола и пошарила ей в поисках кроссовок, голос окрикнул меня по имени в третий раз. Я замерла и вслушалась: «Оля, Ден прошлой ночью сгорел в пожаре. Мы опознали тело по татуировке. Похороны через два дня, приезжай».
Я поднесла экран телефона к глазам: «Эдик, брат Дена».
Синдром попутчика
Мы едем в мой родной город на «Блаблакаре», состав случайный, имен не спрашиваем. Собрались только женщины: деловитая блондинка за рулем, которая успевала удаленно отгружать партии БАДов, девушка с ногтями-стилетами, сидевшая со мной на заднем – она все время засыпала и билась головой о стекло; спереди, на пассажирском, девчонка лет семнадцати, из ее наушников доносилось вялое техно. Попутчицы не задали мне ни одного вопроса, хотя видок у меня напрашивался минимум на дежурное «С тобой все в порядке?». Грязные волосы, черная толстовка, рукава натянуты до пальцев, невзирая на плюс двадцать семь.
Помню, как мама трепалась со всеми соседками в поездах: долго, откровенно и обо всех превратностях тяжелой бабьей доли. Раньше мне это казалось ужасно романтичным: доверить человеку всю свою жизнь, узнать о нем самому вплоть до судимостей и абортов, очиститься до пустоты, до ветра в голове, ощутить вдруг в темноте погашенного света, что эта незнакомка тебе ближе, чем кровная сестра, а потом, на утро, попрощаться вежливым «Будете в Коломне, заезжайте», навсегда разъехаться и больше не вспоминать.
Сейчас уже не принято нагружать случайных людей личными историями. Самые тяжелые – относят психотерапевтам, средней тяжести – попадают на суд к друзьям, обычно маскируемые под «зацени прикол», а какие-то – тихо бродят внутри. Я разглядывала своих попутчиц, и мне хотелось сказать: «А у меня друг позавчера умер». Причем вот именно так, как новость, будто я купила за тысячу фантастические кроссовки и готова слить адреса и промокоды. Но я не видела лиц, не считая глаз блондинки в зеркале заднего вида, поэтому не смогла бы оценить их замешательства, а значит, и продолжать разговор.