Нелли Воскобойник – Разговоры в рабочее время (страница 10)

Две истории из жизни

Есть такая ужасная болезнь – глиобластома. То, что в народе называется раком мозга. Она довольно редкая, но мы ее видим довольно часто, потому что нас ни один заболевший не минует. Эта болезнь не разбирает пола и возраста и обыкновенно кончается очень плохо. Но не всегда!

Явился на лечение грузинский еврей лет сорока пяти. Высокий, сутулый, одетый с претензией на роскошь. Туфли его завораживали взгляд длиннейшими приподнятыми над полом носками в духе старика Хоттабыча. Рубашка была розовая. Галстук поражал воображение. Галстук в Израиле носит жених под хупой, премьер-министр при фотографировании для официальных портретов и телохранители в свое рабочее время. Так что человек в галстуке вообще наводит на размышления. Тем более что галстук Ицика был исключительной расцветки и приводил окружающих в состояние глубокой задумчивости. Но особым отличительным признаком этого пациента была его прическа – длиннейшая прядь пегих волос, укоренившихся над правым ухом и тщательно переброшенная через купол черепа в сторону левого уха. Объяснения врача он слушал невнимательно. Проценты выживаемости других пациентов с аналогичной болезнью не производили на него никакого впечатления. Включился в беседу он только в тот момент, когда врач коснулся риска выпадения волос как побочного явления радиационного лечения. На это Ицик ответил, что он категорически не согласен рисковать своими волосами и, если, не дай бог, такая потеря случится, засудит больницу и всех ее работников.

В конце концов – после длительных пререканий криков и слез жены, уговоров врачей всех рангов вплоть до заведующего отделением и телефонного звонка старушки-матери – он подписал согласие на лечение, включающее в себя пункт о возможном выпадении волос.

На лечения он ходил аккуратно и так же аккуратно расточал льстивые просьбы беречь его прическу пополам с угрозами страшной мести, если она все же пострадает. Тридцать дней отделение, сцепив зубы, терпело его присутствие. После чего он закончил курс и стал медленно выветриваться из памяти травмированных техников.

Прошел год. При той стадии болезни, с которой Ицик начинал лечение, шансы его прожить год были нулевые. Тем не менее через год он явился навестить нас. Он снова был в галстуке и туфлях с загнутыми носками, и прическа его нисколько не изменилась, на наш взгляд. На здоровье он не жаловался, но всем и каждому рассказал, что волосы его после лечения утратили блеск и шелковистость и что он много раз сожалел о своем опрометчивом решении обратиться за помощью к медицине.

Другой случай связан с элегантной женщиной, которая по всем признакам, несомненно, принадлежала к элите. Она была умна, сдержанна и обаятельна. Легко и мягко общалась со всеми, была детской писательницей и, как выяснилось, дочерью одного из членов Верховного суда Израиля. Лицо ее чудовищно обезобразила огромная опухоль, захватившая нос и правую глазницу. Ее поведение никак не коррелировало с ужасным лицом, на которое было невозможно смотреть не отводя глаз.

Доктор Пригода, тщательнейшим образом изучив историю болезни, сказал, что хотя шансы и невелики, но при удачном стечении обстоятельств она может выздороветь. Я рассчитывала для нее программу лечения. Сложности были в том, что зрительный нерв находился в непосредственном контакте с опухолью и необходимая доза могла привести к слепоте либо к серьезным проблемам со зрением. Боже, как мы только ни изощрялись, чтобы увеличить точность тогда еще очень примитивных способов облучения! Какие усилия прикладывали техники, какие ювелирные блоки отливали для защиты глаза и глазного нерва! А как сложно было достоверно рассчитать эти неординарные методы!

Пациентка нравилась нам все больше. Хладнокровие, доброжелательность и чувство юмора в предложенных обстоятельствах – удел одних лишь лучших представителей человеческого рода. К последнему дню лечения она выглядела страшно: вся поверхность опухоли гноилась и кровоточила. Я простилась с ней в ужасе и отчаянии. Она была спокойна и полна благодарности.

В следующий раз женщина пришла к нам через четыре месяца. Я узнала ее по голосу. Милая улыбка, точеный нос. Прекрасная, хоть и немолодая, женщина. Настоящая красавица. Она носила очки для чтения и снимала их, когда не читала. Никогда в жизни никакие мои усилия не приносили таких безукоризненно сладостных плодов!

Разумеется, вылечил ее Пригода, но мы все оказались его исправными и острыми инструментами. Сколько радости принесло мне ее лицо! И я в который раз изумилась, вспоминая поведение и манеры этой женщины, с детства привычной к поклонению и восторгу, когда она (к счастью, временно) превратилась в безобразное чудовище.

Издержки вольности

Мы, израильтяне, люди вольные. Нас не так-то просто выстроить в очередь. Если нас много, а проникнуть мы хотим в узкое место – скажем, на вход в следующую зону аэропорта, то ожидать своей очереди мы будем не в виде математической последовательности, где каждый член строго следует за предыдущим, а в виде облачка мошкары, где каждый комарик хаотически перемещается в разных направлениях, а оказавшегося на самом коротком расстоянии от входа туда затягивает неведомая сила. Зато мы добродушны и, в общем, незлобивы. Мы и сами правила не очень-то уважаем, и на других, которые им не следуют, сильно не сердимся. Однако принимать это свойство во внимание следует неукоснительно, и сейчас приведу тому живой пример.

При облучении онкологических больных иногда бывает необходимо выставить на пути луча свинцовый блок прихотливой формы. Блок этот поглощает излучение, и то, что находится под ним, остается как бы в тени. В свое время такие блоки делались для каждого пациента, сейчас технология ушла далеко вперед, но иногда мы все еще их используем. На самом деле они делаются не из свинца, а из свинцового сплава, который плавится при температуре девяносто градусов. Для этого в мастерской стоит обыкновенный электрический титан. В него бросают куски металла, и когда он расплавляется, расплав из краника наливают в подготовленную изложницу и получают блок нужной конфигурации.

И вот вольная израильтянка с чашкой, на донышко которой уже насыпана ложка растворимого кофе, в поисках кипятка заходит в мастерскую. Она игнорирует надпись «НЕ ВХОДИТЬ», не задает никаких вопросов, а радостно подбегает к нагревателю, наливает себе полную кружку расплавленного свинца и с удовлетворенным видом подносит ее к губам. Замечу, что нагреватель стоит в вытяжном шкафу, все вокруг заляпано свинцовыми кляксами, повсюду валяются разнообразные инструменты и ни одна деталь интерьера не намекает на то, что в этом месте можно устроить пикник. Тем не менее дама собирается выпить чашечку кофе…

Господь и ангелы Его покровительствуют дуре, поэтому в эту секунду туда заходит техник, успевает понять, что происходит, и с воплем хватает ее за руку, которая не успела довершить движение к губам. «Посмотри, что ты пьешь!» – кричит он. Она ахает и немедленно выливает свинец в раковину, закупоривая ее до скончания века. Однако погубленная раковина только мелкая благодарственная жертва за то ужасающее несчастье, которое случилось бы, если бы невнимательная пациентка залила себе в рот глоток расплавленного, но неизбежно застывающего металла.

С тех пор эта дверь вообще не имеет ручки. Кому надо – знает, как она открывается.

Дела сердечные

Коротенькая, но занимательная история, подслушанная мной из-за занавесок, изолирующих каждую кровать вместе с ее жильцом и его посетителями от остальных обитателей четырехместной палаты. Дело происходит в кардиологическом отделении. Завотделением вернулся из отпуска и знакомится с пациентами. Бойкие ординаторы представляют ему больных.

Русский старичок семидесяти восьми лет. По здешним понятиям, он еще не стар, но по виду – как из сказки о рыбаке и рыбке. Поступил в отделение с пульсом тридцать четыре удара в минуту. Кардиологам показалось, что маловато, и они полчаса назад установили ему электростимулятор, задающий сердцу правильный ритм. Профессор расспрашивает о каких-то непонятных мне подробностях и удивляется, что не находит шрама в ожидаемом месте. Ему говорят, что установили суперсовременный прибор, который вводят без операции – прямо через большой кровеносный сосуд. Ток крови заводит его вместе с сопутствующим катетером в сердце, и там каким-то хитрым способом он прикрепляется в нужном месте. Профессор строго спрашивает, отчего выбрали такой экзотический сверхдорогой стимулятор. Ответ завораживает меня. Оказывается, у старичка меланома. Ее лечили новейшим препаратом, и основная опухоль исчезла. Но появился метастаз. В прошлом году сделали успешную операцию, и все было отлично. Сейчас под мышкой вырос еще один. По нашим законам единственный метастаз – это излечимый случай. Тем более с новым препаратом. Назначена еще одна операция, и прогноз вполне приличный. Однако подкачал пульс. Вставить стимулятор не проблема, но разрез приходится как раз на то место, где будет следующая операция. И этот шрам может помешать. Тогда, недолго думая, нищая, полуразорившаяся Хадасса предоставляет своему пациенту лучшее, что доступно современной медицине. Профессор удовлетворенно кивает и говорит, что все правильно. Старичок, ни слова не понявший из их разговора, на ломанном иврите жалуется, что сосед храпит.