Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (страница 103)

– Дождетесь, – повторил Эйтингон, – пока вы будете в состоянии только лежать трупом в тачке, товарищ Курочкин. Ваше тело вывезут с завода, как вывозили тела хозяйчиков после революции…  – он стукнул кулаком по столу:

– Кто-нибудь мне ответит, что за прибалт вообразил себя голосом Новочеркасска…  – Шелепин встал:

– Товарищ Котов, – бывший председатель КГБ помялся, – на пару слов, пожалуйста…  – Эйтингон сверился с часами:

– Сейчас должен сесть ленинградский борт…  – самолеты приземлялись на ростовском аэродроме, – дождемся их и продолжим совещание…  – на пороге Эйтингон обернулся, разглядывая испуганные лица партийных сановников:

– До Ростова всего двадцать пять километров, а мы в столице донского казачества…  – Козлов хмыкнул:

– Они все давно забыли, никакие они не казаки…

Бросив через плечо: «Вот и нельзя им позволять что-то вспомнить», Эйтингон нарочито аккуратно закрыл за собой дверь.

Кофе им так и не подогрели.

Морщась от сигаретного дыма, Наум Исаакович подвинул Саше кофейник:

– Держи. Флягу свою ты выпил, но надо взбодриться перед совещанием…  – мальчик понурил светловолосую голову. Эйтингон расхаживал по комнате, где он полчаса назад услышал от Шелепина о курсанте Высшей Разведывательной Школы, восточном немце, некоем Генрихе Рабе.

Науму Исааковичу стоило большого труда не наорать на бывшего главу КГБ:

– Лаврентий Павлович, – угрожающе сказал он, Шелепин передернулся, – Лаврентий Павлович, – Эйтингону было наплевать на чувства комсомольского вождя, – после такого загнал бы вас навечно на урановые рудники или вообще влепил пулю в затылок, товарищ секретарь ЦК. Поверьте, вы бы молили о смерти, как об избавлении от страданий…  – Шелепин проблеял:

– Немцы за него ручались, у него отличные характеристики, он выбрал социалистический образ жизни…  – Наум Исаакович жадно выпил скверный кофе:

– Он выбрал сидеть агентом Запада под нашим носом…  – он вытер губы платком, – а что касается его якобы проживания в Западном Берлине, то визитеры Штази проглотили заранее подготовленную легенду. Соедините меня с Семичастным, прямо сейчас…  – потребовал Наум Исаакович. Он ожидал, что с событиями в Новочеркасске Москва не будет залеживаться в постели. Главу КГБ его звонок, действительно, застал в кабинете. Не вдаваясь в долгие объяснения, Эйтингон потребовал усилить наблюдение за британским посольством и подробно допросить всех соучеников немца:

– Странницу особенно, – добавил он, – мне сказали, что она его проверяла, то есть пыталась. Она зоркая девушка, она могла заметить что-то подозрительное…  – Наум Исаакович понимал, почему ни Странница, ни Саша не докладывали ему о Рабе:

– Такого распоряжения от руководства не поступало, а они дисциплинированные ребята. Но кроме дисциплины, существует еще и инициатива…  – Эйтингон присел на край стола:

– Не вини себя, – он потрепал мальчика по плечу, – ты выполнял указания руководства и правильно делал…  – Саша вздохнул:

– Я должен был раньше его раскусить, товарищ Котов. Но, значит…  – серые глаза мальчика заблестели, – он сын моей кузины, этой М…  – Наум Исаакович вытянул из кармана пиджака паркер:

– Смотри, – он быстро начертил схему, – от семьи фон Рабе, кроме него никого не осталось. Обергруппенфюрер Максимилиан, личный помощник Гиммлера, бесследно пропал после войны. В Нюрнберге его заочно приговорили к смертной казни, однако его следы затерялись…  – сведения о Ритберге фон Теттау и его детях Наум Исаакович держал в тайне:

– Они моя козырная карта, – напомнил себе Эйтингон, – даже если мальчишка, украденный Генкиной, на самом деле ребенок его светлости, это дела не меняет. Максимилиан поверит, что парень его сын. Пользуясь приманкой, его можно заманить в ловушку, он начнет работать на меня…  – Эйтингон давно решил после освобождения уйти на серую сторону:

– Мне дадут синекуру и посадят под колпак, как Уинстона Смита в пасквиле Оруэлла, – хмыкнул он, – однако они имеют дело со мной, а не с приготовишками от разведки, вроде комсомольских вождей. Максимилиан побоится разоблачения и начнет плясать под мою дудку…  – Наум Исаакович обвел имя Генриха ручкой:

– Именно так. Они воспользовались тем, что Рабе распространенная фамилия и тем, что наши немецкие коллеги, – Эйтингон коротко улыбнулся, – не избалованы потоком беженцев с запада. Скорее всего, в лодке с его светлостью, сидела сама М, то есть Марта Горовиц, бывшая графиня фон Рабе. Ее сын обеспечивал безопасность операции…  – Саша почесал голову:

– Но Рабе должен был выйти на британское посольство…  – Наум Исаакович кивнул:

– И вышел. Именно ему покойный Чертополох носил кофе в Нескучный Сад. Заботливая мамочка…  – он сдержал ругательство, – беспокоилась о питании сына…  – Эйтингон был уверен, что Марта Янсон такая же волчица, как и ее давно погибшая мать:

– Кто бы еще отправил сына на агентурную работу…  – усмехнулся он, – не просиживать штаны на Набережной, а заниматься настоящим делом…  – Саша подался вперед. Наум Исаакович поднял руку:

– Невеста здесь не при чем. Она бы призналась, что выходила на связь с Рабе, то есть с фон Рабе…  – по лицу мальчика Эйтингон понимал, что девушка ему отчаянно надоела:

– Потерпи немного, – успокаивающе сказал он, – скоро мы арестуем предателя Пеньковского и выведем его на очную ставку с Невестой…  – Саша буркнул:

– Я сам ее расстреляю, товарищ Котов. Она у меня вот где сидит…  – юноша провел ладонью по шее. Наум Исаакович добавил:

– Все равно, ты летом уезжаешь, и надолго…  – он был против вояжа Странницы в США, однако руководство Комитета настаивало на том, чтобы попробовать, как они выражались, воду:

– Ладно, в Вашингтоне она не появится, могил родителей не увидит. И вообще, пока ее не подводят к пастору Кингу. Может быть, она хорошо поработает с команданте Че и ее оставят в Южной Америке…  – Наум Исаакович вытряхнул последние капли кофе себе в чашку:

– До отъезда ты успеешь допросить Рабе, – утешил он Сашу, – никуда он от нас не денется, мы его найдем и привезем в Москву…  – прошагав к двери, высунув голову в коридор, Эйтингон раздраженно крикнул:

– Нас собираются кормить завтраком, или нет? По крайней мере, хотя бы принесите кофе…  – боец на лестничной клетке вытянулся:

– Извините…  – он замялся, – товарищ начальник. Сейчас завтракают секретари ЦК…  – Эйтингон заорал:

– Сейчас должны завтракать сотрудники особого отряда! Именно они, а не секретари ЦК, остановят сегодня бунт в городе! Что стоите, – гневно велел он бойцу, – немедленно на кухню, подгоните персонал…  – боец ссыпался по лестнице. Эйтингон пробормотал:

– Завтракают. У них штаны на заднице от жира трескаются. Дармоеды, как и сам кукурузник…  – обернувшись, он подмигнул Саше: «Сейчас поешь здешней клубники. В Москве такого вкуса не дождешься».

Дядя шутил, что документы семейства Мяги стоили половину ватника.

Именно столько он отдал в Ярославле ловким людишкам, обеспечившим появление на свет слесаря и его дочки, двадцатилетней Марии Ивановны. Фотографии в документах были подлинными, сами бланки тоже, а остальное, как выразился его светлость, стало делом техники. Нагнувшись над большой раковиной, Маша отскребала железной щеткой противень от омлета:

– Я едва не утонула в Москве-реке, – вздохнула девушка, – дядя меня толкал, заставлял плыть…  – они вылезли на берег рядом с Голосовым оврагом. Маша, чихнув, робко спросила:

– Но как же посольство, дядя Джон…  – герцог огляделся:

– Такси здесь ждать не стоит, – кисло сказал он, – а что касается посольства, то нас бы перехватили рядом с трубой. Либо священник побежал с запиской в Комитет, либо среди наших дипломатов завелся крот русских…  – дядя нахмурился, но больше об этом не упоминал. Маша до сих пор изредка ловила на его лице недоуменное выражение:

– Он думает об этом, но со мной ничем не поделится, – понимала девушка, – в любом случае, сначала надо выбраться из СССР…  – оставаться в Москве, искать Теодора-Генриха было смерти подобно. Возвращаться на кратовскую дачку дядя не хотел:

– Неизвестно, кто выжил в перестрелке на реке, – хмуро сказал он, шлепая по грязи к шоссе, – Алексей Иванович, да и кто угодно из его ребят, мог рассказать о нас Комитету…  – подпоров подкладку мокрого ватника ногтем, Маша вытащила первое попавшееся под руку кольцо с бриллиантом. Послевоенная добыча отца купила им, как заметил дядя, проезд с комфортом до промежуточной станции:

– На юге они нас искать не станут, – шепнул герцог Маше, трясясь на сиденье полуторки, следующей в Тулу, – сейчас они рыщут по реке, а потом примутся за северное и западное направления…  – шофер полуторки не спрашивал их имен. В Туле они провели три дня, отсиживаясь в его частном доме. Обзаведясь новой одеждой, они отправились в Ярославль на дизельных поездах и электричках:

– Катерина Петровна нам поможет, – уверил Машу дядя, – она хорошая женщина…  – в Ярославль они приехали, как смеялся герцог, словно татары:

– По вашей пословице о незваном госте, – объяснил он, – ворвались прямо на свадьбу…  – съездив в Казахстан, Катерина Петровна привезла домой тело покойного мужа:

– Жизнь идет, Иван Иванович, – женщина нежно покраснела, – Ваня говорил, что хочет мне только счастья…  – Катерина Петровна вышла замуж за местного верующего, вдовца с тремя детьми: