Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 80)
– Мы с сержантом Рабе старые знакомцы. Думаю, подошло время его очередной увольнительной…
Обычно увольнительные Генрих тратил на визиты в скромный домик сестры Каритас. Он был очень осторожен и всегда, следуя наставлениям матери, проверялся. Верующие, католики и протестанты, собирались на участке для тайных месс и чтения Библии. В Восточной Германии, как и в гитлеровские времена, существовала официальная церковь:
– Но это как в Советском Союзе, – поморщился Генрих, – пасторы бегают в Штази с доносами. Католики в таком не замечены, они сохраняют тайну исповеди, но осторожность никогда не мешает… – по словам польских коллег, как неохотно думал о них Генрих, церковь в Польше привечала агентов ЦРУ и вообще была рассадником западного влияния:
– Но мы с этим боремся… – наставительно сказал лектор на занятиях в Варшаве, – мы стараемся найти надежных людей среди посетителей храмов… – Генрих понимал, что польские прелаты могут оказаться в тюрьме:
– Штази может арестовать сестру Каритас, – он передернулся, – и священников, отправляющих у нее мессы… – не злоупотребляя надежным укрытием, они устраивали богослужение всего раз в месяц. В оставшиеся воскресенья они читали Библию. Прихожане приносили выпечку, сестра ставила на стол чайник кофе, вернее, цикорного настоя:
– Как в военные времена… – Генрих услышал ее тихий, но твердый голос, – правильно она говорит, сейчас мы тоже сражаемся с Антихристом…
То же самое говорил и тезка Генриха, пастор Грубер. Во время войны, вместе с крестившим юношу пастором Бонхоффером, священник возглавлял запрещенную нацистами Исповедальную Церковь. Грубер, знавший отца Генриха, много рассказывал юноше о антигитлеровском подполье:
– Он обещает, что придет время, и папе с дедушкой поставят памятник, как сделали в Бендлерблоке, – вздохнул юноша, – когда Германия объединится, когда мы скинем морок, в котором блуждаем, сначала при Гитлере, а теперь при коммунистах… – Генрих однажды признался Груберу, что хочет стать священником:
– Не сейчас, – торопливо добавил юноша, – сейчас я еще молод… – пастор кивнул:
– Сейчас у тебя другие обязанности. Когда я сидел в Дахау… – он помолчал, – я думал, что не выйду из лагеря. Тебе, наверное, тоже кажется, что впереди нет надежды. Но Гитлер и его банда мертвы, и с ними… – Грубер указал за окно сторожки, – случится то же самое. Что касается рукоположения, – он, неожиданно весело улыбнулся, – посмотрим, как дело пойдет. Из тебя получится хороший пастор, Теодор-Генрих, крестник Бонхоффера…
Грубер жил в Западном Берлине, но пока его пускали на восток. После обеда с Маркусом Вольфом в дорогом ресторане рядом с посольством СССР, Генрих сообщил через пастора британской резидентуре о планах Штази. Вольф не скрывал, что Генриха хотят отправить обратно на запад:
– У вас есть опыт жизни в капиталистической стране, вернее, городе… – он подлил юноше белого пива с сиропом, – вы сообразительный молодой человек, мы вас давно приметили… – характеристики от командира части у Генриха были отменные. Ручался за него и офицер по политическому воспитанию:
– Комсомолец, активист, лучший ученик вечерних классов… – Генрих посмотрел на свои руки, – мне всю жизнь теперь придется искупать мои деяния… – от строительства Стены он отказаться не мог. В середине августа, всего за два дня, Берлин навсегда преобразился. Часть Генриха возводила Стену в центре города, на Потсдамер-плац. С лесов он видел крышу церкви, где его крестил пастор Бонхоффер:
– Я сам, своими руками… – в глазах закипали слезы, – совершаю преступление против моей страны и моего народа… – он помнил голос матери:
– Ставь благо государства выше собственного блага, как говорил дядя Джон. Но семья тоже бывает важнее наших чувств, милый…
Генриху надо было попасть в СССР, чтобы найти пропавшую кузину Марию, дочерей дяди Эмиля, чтобы узнать, что случилось с дядей Джоном. Он все равно дал себе обещание на тайной мессе, в домике сестры Каритас:
– Когда все закончится, – напомнил себе Генрих, – я вернусь домой, в Берлин. Я сделаю все, чтобы Стена рухнула как можно быстрее… – пока, следуя инструкциям из Лондона, ему требовалось найти тайник в парке Горького:
– Мистер Джеймс, то есть мистер Мэдисон из британского посольства, будет поддерживать со мной связь. Больше никто не знает, что я здесь, ни один человек. Очень хорошо, пусть так и остается… – за окном проплывал перрон Белорусского вокзала:
– Нас ожидает торжественная встреча… – вспомнил юноша, – наверняка, сюда пригнали наших будущих кураторов из Комитета, тоже изображающих героев труда… – мелькнул кумачовый лозунг: «Добро пожаловать в СССР». Генрих проводил взглядом красивую темнокожую девушку, с букетом алых гвоздик:
– Наверное, она из Африки. СССР борется за влияние в тех местах, привозит в Москву тамошних коммунистов. Они так делали перед войной, с немцами… – вагон, дернувшись, остановился. Пассажиры задвигались, зашумели. Генрих услышал звонкий девичий голос: «Ура! Ура героям труда, товарищи!». Незаметно закатив глаза, взяв свой дешевый чемодан, он пошел вслед за толпой, валящей на перрон.
Горела лампа под зеленым абажуром, мягко шелестели страницы. Склонив светловолосую голову над серым картоном папки, он едва слышно насвистывал. Надя узнала мелодию:
Бонза пока с ней не разговаривал, отделываясь скупыми репликами. Молодой человек даже ей не представился.
Длинные пальцы Нади держали свинцовую примочку под левым глазом. Лекарство приятно холодило нежную кожу. Врач пришел в приемную, скучное помещение с советским гербом и портретом Дзержинского. Надя и так понимала, где она:
– Я не в отделении милиции на Пушкинской площади, – девчонки рассказали ей, что именно туда приводят спекулянток из магазинов, – не в уголовном розыске на Петровке. Я на Лубянке. Он комитетчик, никаких сомнений нет… – синяк Надя получила от пьяноватого молодого человека:
– Я не успела отклониться, но мужчина, кажется, выбил ему зуб… – в суматохе Надя даже не поняла, как в ее ладони оказалась скомканная салфетка с криво нацарапанным телефоном:
– Позвоните мне. Эрнст Неизвестный… – она предполагала, что это псевдоним, однако незнакомец не походил на художника или актера. Наде он больше напомнил рабочего:
– Но что рабочему делать в кафе «Молодежное», – усмехнулась она, – по радио передают интервью с токарями, забежавшими после смены выпить кофе под музыку Моцарта. На самом деле они слушают спортивные трансляции в стекляшках, под пиво с водкой… – Надя возвращалась мыслями к незнакомому мужчине:
– У него были особенные глаза. Ясно, что он прошел войну… – телефон она запомнила наизусть, салфетку предусмотрительно выбросила. Ее пока не обыскивали:
– Но могут и обыскать, – напомнила себе Надя, – меня не просто так сюда доставили… – врач уверил ее, что к утру от синяка не останется и следа. Бонза, как называла его про себя Надя, кивнул: «Хорошо». Он обращался с девушкой вежливо, называя ее по имени и отчеству:
– Надежда Наумовна… – Саша листал досье сестер Левиных, Куколок, как их звали в папке, – как говорится в песне, ее стоит иметь на своей стороне… – о родителях Куколок в материалах не упоминалось, но Саша подозревал, что их давно нет в живых:
– Скорее всего, отца они и не знали а их мать, кем бы она ни была, получила пулю или сгинула в лагерях… – по досье девушки значились еврейками:
– Только на бумаге, – напомнил себе Саша, – их паспорта не стоят печатей. Отчество им дали наугад, имя матери могли придумать. Они выросли в закрытом интернате… – младший брат Левиных, подросток четырнадцати лет, тоже мог не иметь никакого отношения к девушкам:
– Но что они близнецы, сомнений нет, – Саша полюбовался снимком Куколок, играющих в волейбол, – очень хороший выбор. Ни один мужчина не устоит. На западе к ним бы выстроилась очередь модных фотографов. У нас они тоже, если так можно выразиться, сделают карьеру, при условии разумного поведения… – о местонахождении интерната в папке не сообщалось:
– Скорее всего, это заведение, где училась Странница… – девушка находилась в Москве на агентурной работе, – но Куколки с ней не столкнутся… – сестер Левиных готовили для общения с иностранцами:
– Очень тесного общения, – Саша незаметно улыбнулся, – если, конечно, Надежда Наумовна не проявит свой темперамент. Хотя многим мужчинам нравятся девушки с характером… – в других обстоятельствах младшая Куколка понравилась бы и Саше, однако речь шла о безопасности Родины:
– Я ее куратор, я повезу ее в Новосибирск. О чувствах не может быть и речи… – вздохнул Скорпион, – надо думать о деле… – сначала ему предстояло объяснить Куколке ее задачи. Изучая папку, он заколебался, но решил, что младшая Куколка, с ее артистическими склонностями, лучше подходит для работы с Моцартом:
– Викинг на нее тоже клюнет, – успокоил себя Саша, – и вообще, кто бы не клюнул… – старшая Левина оставалась в Москве:
– Пусть спокойно учится. Она не физик, она историк. Для нее у нас тоже найдется задание, только позднее… – Саша не хотел приближаться к Викингу. Он хорошо разобрался в материалах проваленной норвежской операции: