Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 3 (страница 59)
– Ты хотела предложить ему деньги, – усмехнулся Джованни, – но наш парень с семнадцати лет сам зарабатывает себе на жизнь. Ничего, мы еще увидим, как он получает «Оскара»… – Клара затянулась папироской:
– Хотя бы от оплаты свадьбы он не отказался, но мы все делаем пополам с Эмилем… – она искоса взглянула на мужа:
– Джованни, может быть, ты отговоришь Лауру от ее решения? Девочке всего шестнадцать лет… – муж добродушно отозвался:
– Именно, что шестнадцать. Школа в Честере хорошая, пусть получит аттестат. Уверяю тебя, что после года в обители она не заикнется о монашеских обетах. Это у нее детское, ничего страшного. Она поступит в Кембридж, пойдет по дипломатической линии… – Аарон тоже считал, что на сестру напала подростковая блажь:
– Она хочет доказать, что способна жить одна, – заметил он Тикве, – хотя на ее месте я бы подождал еще год и поехал в Кембридж. Но пусть приучается к труду, хоть и в обители. Дома ее совсем разбаловали, как самую младшую…
Сабина обещала прислать из Израиля наброски костюмов и оформления сцены для будущего спектакля. Аарон сам играл мужскую роль:
– Я в общем неплохой актер, – заметил он сестре, – хотя предпочитаю режиссерское место… – Сабина скосила глаза в блокнот:
– Рисовать он тоже может, мама нас всех научила. Это его эскизы из Гамбурга… – заскрипели половицы, на них повеяло ароматным табаком, смолистым кедром. Инге поцеловал кудрявый затылок жены:
– С семинаром покончено… – доктор Эйриксен провел утро в Университетском Колледже, – к часу дня нас ждут последние устрицы сезона в подвальчике у Скиннера, то есть у Берри. Потом мне надо вернуться на кафедру…
Инге надеялся, что в полутьме зала Сабина не увидит краски на его щеках. Он ненавидел врать жене:
– Но что делать, если ей нельзя рассказывать о вызове на Набережную? Я подписывал обязательство о неразглашении секретных данных. И о поездке в СССР она пока ничего знать не должна, нельзя ее тревожить таким… – Инге замер. Через плечо шурина он увидел набросок знакомого лица на странице блокнота:
– Даже шрам совпадает… – Инге бесцеремонно ткнул пальцем в рисунок: «Это кто?». Аарон отозвался:
– Парень, берлинец. Я его по памяти набросал. Он случайно оказался в кабаре, когда началась драка… – мать и отчим ничего о драке не знали. Аарон не хотел волновать родителей.
– Он нам очень помог, – завершил Аарон, – для студента-историка он хорошо держался… – Инге нарочито спокойно поинтересовался:
– Помнишь, как его зовут… – щелкнув зажигалкой, Аарон велел Тикве:
– Еще раз и пора обедать. Ты молодец, но попробуй спуститься в зал с монологом…
Он пожал плечами: «Разумеется. Мистер Шпинне, Александр Шпинне».
Инге еще никогда не приходил на Набережную, не бывал там и Аарон Майер. Покинув бывший подвальчик Скиннера, с вывеской «Берри в Лондоне», они дошли пешком до Темзы. На Патерностер-Роу Инге заметил:
– Раньше все это… – он повел рукой, – помещалось в здании здесь, под сенью собора Святого Павла… – он понизил голос:
– Маленький Джон рассказывал, что в прошлом веке отсюда проложили тайный тоннель с рельсами к речной пристани. Ему отец так говорил… – брусчатка под ногами слегка заколебалась. Инге рассмеялся:
– Даже если тоннель и остался, то это метро, а не секретные поезда… – Аарон объяснил свою отлучку желанием поработать в библиотеке Университетского Колледжа:
– Мне надо почитать о Мексике, – сказал он Тикве, – для пьесы. Вы с Сабиной пока пройдитесь по магазинам… – краем глаза он заметил, что Инге покраснел:
– Сабина ничего не знает о его встрече на Набережной, – понял Аарон, – Инге не хочет ее тревожить, как я не хочу волновать Тикву…
Гамбургский блокнот Аарон сунул в холщовую сумку, изукрашенную нашивками с кубинским флагом и красными звездами. Перехватив взгляд Инге, юноша пожал плечами:
– Мама голосует за лейбористов, а мой отец был активистом компартии. Я левый, но это не означает, что я поддерживаю СССР… – Инге раскурил военных времен трубку. Вещицу прислал в Копенгаген фермер с озера Мьесен, бывший партизан и старый друг отца:
– Вынося хлам из подпола, я наткнулся на шкатулку тех лет, – написал фермер, – где нашлась трубка Олафа. Твой отец забыл ее у меня, но руки тогда не дошли вернуть. Думаю, тебе будет приятно получить его наследие… – прокуренный вереск пах родными краями. В Копенгагене Инге и Сабина иногда говорили о своем доме на плоскогорье, с видом на озеро:
– Проект готов, – вздохнул доктор Эйриксен, – но у нас пока не хватит денег на такое строительство. Сначала надо разобраться с тем, что хотят от меня русские. Но я, в общем, понимаю, что… – он понимал и то, что Сабина не согласится на его поездку:
– Я вижу по ее глазам, что она никогда не забудет нашу девочку. Нашу дочь убили русские. Сабина скорее умрет, чем отпустит меня туда… – Инге считал поездку своим долгом:
– Тетя мертва, как и ее семья, кроме Ника. Ее уже не вернешь. Но тетя Марта права, мы не знаем, что случилось с девочками дяди Эмиля, где кузина Мария, дочь дяди Максима… Все это надо выяснить…
Инге подозревал, что гамбургский блокнот шурина окажется чрезвычайно полезным для тети Марты и всей Набережной. По дороге он услышал историю знакомства Аарона и герра Александра Шпинне, как называл его юноша:
– Все произошло случайно, – заметил шурин, – недобитые нацисты устроили провокацию в кабаре. Александр пришел посмотреть спектакль… – тоже закурив, он остановился:
– Ты думаешь, что он не тот, за кого себя выдает… – у Инге не оставалось почти никаких сомнений, что так называемый герр Шпинне работает на СССР. Он кивнул:
– Тетя Марта передала мне его словесное описание, все сходится… – Аарон не стал интересоваться тем, откуда у Набережной появилось описание берлинского студента. Он поскреб в темной, в манере битников, бородке:
– Я еще в Гамбурге подумал, что где-то его видел, а в Лондоне в этом удостоверился… – немного смутившись, юноша добавил:
– Я взял за правило ходить в Национальную Галерею к портрету мадемуазель Бенджаман… – Аарон даже Тикве не признавался в своих экскурсиях. Он тихонько усаживался на обитую бархатом скамейку. Блестели алые и гранатовые шелка, она гордо откидывала назад величественную голову:
– Она была великой актрисой… – Аарон смотрел в темные, чудные глаза, – когда я с ней рядом, мне потом легче работается…
Вспомнив о герре Шпинне, он отыскал в одном из залов галереи многофигурную композицию сына Изабеллы ди Амальфи, Франческо: «Первое посольство США в королевство Марокко». Холст снабдили подробными объяснениями на отдельной табличке. Аарон и так помнил из учебников по истории лицо Дэниела Вулфа, вице-президента США, провозвестника доктрины невмешательства и создателя индейских резерваций. Он нашел юношу в арабском костюме, на белом жеребце:
– Тогда он еще не был вице-президентом, он представлял молодое государство… – с картины на него смотрел герр Шпинне:
– Даже шрамы у них на одной щеке, – хмыкнул Аарон, – я не думал, что люди бывают так похожи… – рассказав Инге о визите в галерею, он добавил:
– В альбоме есть и другие портреты, я рисовал битлов и немецкого поклонника Ханы… – Инге отмахнулся:
– Для Набережной важен только Шпинне, я уверен, что он русский… – придирчиво осмотрев брезентовую куртку и черный берет Аарона, он улыбнулся:
– Выглядишь ты, как парень с Монмартра… – кузен развел руками: «Я он и есть», – но дело есть дело… – сам Инге тоже не щеголял дорогой одеждой:
– Сабина и сейчас посещает магазины подержанных вещей, – смешливо сказал доктор Эйриксен, – почти все мои костюмы именно оттуда… – галстука Инге не носил. Подойдя к семиэтажному дому темного камня, он указал на высокие двери подъезда:
– Это для проформы. Видишь, даже таблички нет, один уличный номер. Но нам сюда не надо… – обогнув дом, они уперлись в глухую ограду в три человеческих роста. У запертых ворот виднелся динамик. Инге нажал кнопку. Что-то неприятно заверещало, он откашлялся:
– Здесь доктор Эйриксен, мне назначено… – шурин толкнул его в плечо, Инге спохватился:
– Доктор Эйриксен и мистер Майер, но у него нет записи… – динамик отозвался: «Ждите». Прислонившись к воротам, Инге раскурил потухшую трубку:
– Остается только ждать, дорогой режиссер… – замок щелкнул, голос велел:
– Проходите, лестница прямо, подвальный этаж… – нырнув в калитку, оказавшись на пустынном дворе, Инге осмотрелся:
– Сюда, – решительно сказал он, – это нужная лестница. Кстати, приготовь документы… – шурин вздернул бровь:
– У меня при себе только читательский билет из библиотеки Британского Музея… – Инге отмахнулся:
– Думаю, что он сойдет… – выбив табак из трубки, он первым спустился к серой стали дверям.
Неприметный человек в скромном костюме и сатиновых нарукавниках, привез в кабинет тележку с чайником веджвудского фарфора. В молочник налили кремовые сливки. К чаю полагался ванильный кекс, горячие тосты с маслом и знакомые Инге с Аароном баночки:
– «Пасека Берри, лучший лесной мед с запада Англии», «Слива с корицей», «Апельсин с имбирем»… – высокий человек, в безукоризненном пиджаке и крахмальной рубашке, радушно сказал:
– Угощайтесь, доктор Эйриксен, мистер Майер. На часах почти пять вечера. Погода сырая, чай придется очень кстати…
День начался по-весеннему ярко, но после полудня над рекой повисли тучи. Окна кабинета выходили на серую Темзу. Вода топорщилась под ветром, мотались голые ветви деревьев на набережной. Вверх по течению реки пыхтел одинокий буксир. Хозяин кабинета, представившийся сэром Ричардом, за чаем о делах не говорил. Они обсуждали крикетные матчи и вероятность пилотируемого полета в космос. Сэр Ричард не скрывал скептицизма: