Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 70)

– Лада догадалась, что я связана с Комитетом, она не дура, но она будет молчать. Трупы не разговаривают… – паспорт Лады Ционе в общем не был нужен:

– Но мне нужно время, – вздохнула женщина, – пока полиция займется нашим исчезновением, я выберусь из Западного Берлина… – она хотела украсть подходящий документ. Просить снабдить ее подлинным паспортом, с переклеенной фотографией, как группу Лемана, было бы слишком подозрительно. Циона бросила взгляд на большие часы в вестибюле:

– Потерпи, – велела себе она, – остался всего час, то есть день. Через час мы окажемся на западе, а вечером я буду свободна…

Вскинув голову, она вошла в украшенную портретами Ленина и Маркса, пышную, в бюргерском стиле, столовую.

В стеганой, черной кожи сумочке Лады, кроме советского паспорта, лежало несколько американских купюр. Суточные ей выдали в Москве, вернув паспорт с западногерманской визой. Советский Союз установил дипломатические отношения с ФРГ всего три года назад, после визита в Москву канцлера Аденауэра.

Лада оглядела медленно двигающуюся очередь к будке на западной стороне Чек-Пойнт-Чарли:

– Здесь, кажется, все немцы, кроме меня и Саломеи Александровны… – женщина почти дышала ей в затылок, – немцам не нужны визы в Западный Берлин… – считая Германскую Демократическую Республику незаконной, Бонн не признавал восточных паспортов:

– Для запада они такие же граждане, как жители Гамбурга или Франкфурта, – подумала Лада, – недаром каждый день кто-то, перейдя границу, не возвращается на восток…

Советскую делегацию почти не подпускали к молодым актерам и режиссерам из Восточного Берлина. На каждой встрече или даже за чашкой кофе в театральном буфете непременно, присутствовал хорошо знакомый Ладе, обаятельный молодой человек:

– Представитель министерства культуры… – горько улыбнулась девушка, – только кабинет у него находится на Лубянке… – Ладу вызвали в здание Комитета звонком, после возвращения со съемок из Средней Азии. На беседе, как выразился молодой человек, она поняла, что кто-то из ее приятелей бегает в КГБ с доносами:

– Это не мог быть товарищ Котов… – несмотря на осенний ветерок, Лада почувствовала сладкое тепло, внутри, – он сидел, он бы никогда не сообщил о стихах Пастернака, или о моих похвалах западному образу жизни. Нет, это кто-то из молодежи… – Ладе не хотелось размышлять о том, кто из ее знакомых оказался стукачом:

– Королёв на содержании у Комитета, к гадалке не ходи, – она вздохнула, – и Саломея Александровна тоже… – на нее повеяло духами женщины, прохладным ароматом лаванды, – но меня это не интересует. Главное, что они не упомянули товарища Котова… – Лада не собиралась ставить под удар любимого человека:

– Он ничего не узнает, – успокоила себя девушка, – в Комитете мне велели вести себя как можно тише. Никаких пресс-конференций или заявлений для печати. Я попрошу вызвать из Парижа товарища де Лу, то есть месье де Лу… – беседуя с Ладой, комитетчик уверенно заявил:

– Он приедет, не волнуйтесь. Судя по фотографиям с парижского фестиваля, по вашим данным… – Ладе пришлось рассказать о встрече на Пер-Лашез, – господин заместитель министра увлекся вами не на шутку. Немудрено… – молодой человек поиграл паркером, – ему за сорок. Опасный возраст, как говорится… – он подмигнул Ладе:

– Вы справитесь. У вас есть опыт отношений с мужчинами средних лет и даже старше… – девушке стало противно, однако она велела себе молчать:

– Другого выбора у меня не было… – она сжала руки в лайковых перчатках, – иначе меня ждали суд и колония за распространение антисоветской литературы… – комитетчик безмятежно улыбался:

– Пять лет, Лада Михайловна, – сообщил он, – но на зоне вам вкатят еще пятерку. Всегда найдется, за что, не сомневайтесь… – он окинул ее откровенным взглядом:

– Девушка вы видная. Королевы барака, что называется, вас в покое не оставят. Либо уляжетесь на нары, под какую-нибудь уголовницу, либо забеременеете от конвоира, чтобы облегчить себе условия содержания… – он сбил пылинку с шелкового галстука, – либо и то, и другое. Но вы выкинете, на зоне редко кто донашивает до срока. Амнистия на вас не распространяется. Вы выйдете на свободу на четвертом десятке, без зубов, с наколками и туберкулезом… – Лада сглотнула:

– Он обещал, что через год я вернусь в СССР. Я сказала товарищу Котову, что могу поехать в командировку, в Берлин или Прагу… – ласковые губы коснулись ее виска, он поцеловал раскрасневшуюся щеку:

– Что делать, Ладушка… – она спряталась в его сильных руках, – ты будешь блистать на заграничных сценах, а я… – он коротко улыбнулся, – сидеть в вечной мерзлоте. Театров в наших местах не заведено, да и не пускают к нам никого с большой земли… – Лада решила, что товарищ Котов занимается исследованиями космоса:

– Понятно, почему он об этом не говорит. Ему запрещено обсуждать работу с посторонними… – до западной будки ей оставался один человек. Лада взглянула на очередь, змеящуюся в противоположном направлении. Восточные немцы удерживали пакеты из магазинов на Кудам:

– Только один юноша с пустыми руками, вернее, с рюкзаком… – приятного вида, невысокий паренек носил темно-синюю, аккуратную рабочую куртку и самодельного вида, грубошерстный шарф. Солнце освещало рыжие пряди, среди коротко стриженых каштановых волос. Лада запахнула свое пальто с медными пуговицами:

– Я оделась во все черное, – поняла девушка, – словно я в трауре… – она щелкнула замочком сумочки:

– Хватит. Сделай свое дело, и возвращайся в Москву. Он… товарищ Котов, сказал, что года через три может оказаться в столице… – Лада решила:

– Я уйду со сцены, из кинематографа. В Средней Азии всегда требуются работники в дома культуры. Узбекский язык я знаю. Ему после Заполярья надо обосноваться в тепле. Он сможет преподавать математику и физику в школе. Совсем как в нашем фильме… – девушка поймала себя на улыбке, – и у нас обязательно появится малыш… – ожидая, пока освободится место у будки, она обернулась.

В конец очереди встал высокий, широкоплечий мужчина, в затрепанном драповом пальто. Шею прикрывал рыбацкий вязаный свитер, на белокурых волосах он носил старое кепи. Лада успела увидеть яркие, голубые глаза:

– Словно летнее небо, – подумала она, – он не восточный немец. Он бедно одет, но он свободный человек… – Саломея Александровна смертно побледнела. Незнакомец смотрел прямо на нее:

– Словно он ее знает, – Лада отчего-то испугалась, – зачем она открывает сумочку…

Сухо затрещали пистолетные выстрелы, по асфальту Чек-Пойнт-Чарли запели пули. Плексиглас будки раскололся, пограничник вскочил с места. Прикрыв голову руками, Лада рухнула под барьер.

Паспорт Зигфрида Верке, силезского немца, родившегося в Бреслау в год начала первой войны, был, по мнению Волка, неуязвимым.

В сорок пятом году герр Верке, освобожденный советскими войсками из хорошо знакомого Максиму концлагеря Плашов, бежал на запад с остальным населением Силезии. В концлагере герр Зигфрид пребывал вовсе не, как бы выразились в СССР, за политику:

– Он торговал наркотиками, спиртом и бензином, – фыркнул собеседник Максима, в польском Вроцлаве, – и поставлял девчонок немецким офицерам. В общем, никакой разницы с его довоенными занятиями… – в социалистической Германии Верке получил новый паспорт в серой обложке, с циркулем и молотом:

– Отсидеть он у коммунистов не успел, – смешливо сказал поляк, – но, думаю, дело было за малым. Однако Зигфрид нарвался на перо, как вы говорите… – в пятидесятом году Верке явился в Бреслау за старыми должками:

– Он на запад собрался, – поляк разлил водку, – не хотел появляться в капиталистической Германии с голым задом… – он мелко рассмеялся, – сто марок, пособие беженцам от социализма, ему бы не помогли… – вместо запада Верке, вернее, его труп, поплыл по Одеру к Балтийскому морю. Поляк поковырялся в крепких зубах:

– Он считал, что приехал собирать должки, однако у нашего Зигфрида имелись и кредиторы… – Волк все понял без дальнейших разъяснений. Поляк шлепнул по столу паспортом Верке:

– Выдан на десять лет, не просрочен, а фото переклеить минутное дело. Пригодился документ, не зря мы его сохранили… – он окинул Волка пристальным взглядом:

– Получается, что на Украине, в лесах, еще кто-то сидит? Не всех Сталин, гореть ему в аду вечно, в расход пустил… – границу Советского Союза Максим перешел именно в Карпатах.

Выбравшись с Урала, он доехал по паспорту Иванова до Москвы. Дорога от Свердловска на запад заняла почти две недели:

– То есть не на запад, а на юг, – поправил себя Волк, – чтобы запутать мусоров и Комитет… – он менял пригородные поезда и автобусы, дремал на жестких полках заплеванных семечками вагонов. Ночью, просыпаясь от пьяных голосов, стука колес на стыках, он сжимал кулаки:

– К колонии Рауля было не подобраться, все вокруг утыкали патрулями. Понятно, что это была ловушка, что нас ждали… – он ворочался, сминая волглую подушку, – Марта настаивала, что в Будапеште Циона встречалась с Максимилианом, что она попала в руки русских случайно. Однако ясно, что она купила себе жизнь и благополучие, предав Валленберга и остальных…

Он вспоминал черное пепелище, на месте избушки Князева, развернутые вокруг армейские палатки. Не желая рисковать арестом, оказавшись в нескольких километрах от скита, Максим взобрался на высокую сосну: