Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 51)

Скользнув с подиума вниз, Дате протянула вперед изящные руки:

– Милая, у нас начались дожди, капли стучат по крыше, очертания гор тонут во влажной дымке. Скоро с юга прилетят дикие гуси. Стаи птиц поплывут над городом, перекликаясь в рассветном сиянии. Я передам с ними мою любовь. Дождись их голосов над твоим уединенным убежищем… – зашуршал шелк. Дате тенью метнулась мимо. Зал завороженно молчал. Девушка опустилась на ступени просцениума:

– Любимый, сегодня в саду я отыскала серое перышко. Я знаю, это весточка от тебя. Поверь, скоро расцветут вишни, придет весна… – в пламени свечи ее глаза отливали серебром, – милый, осталось недолго до нашей встречи… – изящные пальцы пробежались по клавишам аккордеона, она склонила голову к инструменту. Темные волосы украшала жемчужная шпилька, локоны вились по стройной шее:

– Помнишь нашу песню… – над залом полилась мягкая мелодия, – песню весны, мой любимый… – Лада поняла:

– Моноспектакль. Так надо ставить пьесу Королёва, – она поморщилась, вспомнив объяснение с автором, – но я актриса, а не режиссер, у меня нет своего слова. Если Королёв вообще допустит меня до сцены… – писатель долго объяснял Ладе, что она совершает ошибку:

– Он предлагал повезти меня в Канны, обещал, что составит мне протекцию в министерстве культуры… – Лада стиснула зубы, – в Канны меня и без него пригласили. Опять придется зубрить решения съезда партии и приносить комсомольские характеристики для комиссии. На прогон спектакля о Горском и его возлюбленной тоже придет комиссия. Они непременно прицепятся к исполнению, обвинят нас в формализме. Но больше никого и не надо на сцене, пьеса для двух актеров… – Лада позавидовала Дате:

– Она не обязана никому отчитываться. Над ней нет комиссий и министерства, она не ходит на комсомольские собрания и не играет шефские концерты на заводах. Она творит, как подсказывает ей душа и сердце… – до начала спектакля Лада узнала, что девушка использует отрывки писем родителей:

– Это печальная история, – месье де Лу помолчал, – они оба погибли во время войны. Хана и ее старший брат оказались в сиротском приюте, пережили бомбардировку Нагасаки. Хана отредактировала тексты, убрала личные имена… – в письме из Токио Джо разрешил сестре пользоваться отрывками:

– Здесь меня осаждают издательства, – вспомнил Мишель аккуратный почерк пасынка, – за публикацию предлагают большие деньги. Чтобы восстановить замок, нужны средства, но я не хочу идти на такой шаг. О папе и маме Реи давно печатают бульварные романы… – Джо прислал в Париж японскую книгу в яркой обложке. Хана неприязненно коснулась томика:

– Падение в бездну, дядя Мишель, – зло сказала девушка, – так называется роман… – из перевода падчерицы Мишель понял, что Регина в книге в очередной раз обвиняется в работе на НКВД:

– Якобы она завербовала Наримуне в Каунасе, будучи засекреченным агентом в Прибалтике. Редкостная чушь… – Джо получил аудиенцию у его величества императора Японии, но речь о восстановлении доброго имени графа Наримуне пока не заходила:

– Джо не успокоится, пока не добьется своего, – подумал Мишель, – он упрямый, в отца. Хана такая же… – о сватовстве пасынок ничего не писал. Слушая Момо, Мишель поймал внимательный взгляд Монаха:

– Они оба хибакуси. Вряд в Японии ему или Хане удастся жениться, выйти замуж. Но Хана и не говорит о браке. Однако Джо, кажется, действительно сделает предложение Маргарите… – Мишель ожидал, что пасынок отправится в Конго вслед за невестой:

– Или они обвенчаются летом… – Гольдберг не сводил глаз с Лады, – Лауре такое не понравится, но Джо двадцать один год. Он получит диплом, женится. Нельзя всю жизнь сидеть у материнской юбки, а у нас останется Пьер… – он потерял младшего сына из вида в начале вечеринки. Изредка в толпе мелькала белокурая голова, Мишель замечал черный свитер подростка. Пьер явился на концерт в потрепанных джинсах и суконной куртке:

– И в баскетбольных кедах, – усмехнулся Мишель, – прошли времена, когда молодежь носила галстуки… – по резиденции плыл сладковатый запашок травки:

– Пьер разумный парень, – успокоил себя Мишель, – он знает, что я правительственный чиновник. Его не сфотографируют с косяком… – до начала концерта молодые художники устроили, как выражался Ив Кляйн, перформанс. Найдя отца, Пьер зачарованно сказал:

– Ты должен на это посмотреть. Девушки катаются по вымазанному краской холсту под кубинские мелодии… – Мишель хмыкнул:

– Позволь мне остаться старым ретроградом, мой милый… – рядом с Ладой он не чувствовал возраста:

– Словно я скинул двадцать лет, – весело подумал Мишель, – словно я опять в кабаре на Елисейских полях… – Момо тоже не отрывала от него взгляда. Темные глаза блестели:

– Мы встретимся в вечности, в синеве бесконечности… – голос Пиаф оборвался, она покачнулась. Хана, вскочив из-за рояля, поддержала певицу. Зал взорвался криками:

– Момо, на бис, на бис… – она устало покачала головой, опираясь на руку Ханы. Падчерица и Момо исчезли в коридоре, Мишель наклонился к Ладе:

– Вас водили на Пер-Лашез, к Стене Коммунаров… – девушка растерянно отозвалась:

– Нет, товарищ де Лу… – Мишель почувствовал себя неловко под пристальным взглядом Гольдберга:

– Он боится, что Лада здесь с заданием. Ерунда, по ней видно, что она актриса, а не агент… – достав записную книжку, Мишель сверился с завтрашним расписанием:

– До обеда есть время. Рядом с кладбищем много дешевых пансионов… – он отогнал эти мысли:

– Нельзя. Я покажу ей исторические могилы, посидим в бистро… – он улыбнулся:

– Неподалеку от Стены мой семейный склеп. Я заберу вас утром из отеля, если хотите. Устрою вам экскурсию… – Лада обрадованно кивнула: «С удовольствием, товарищ де Лу».

Ветер носил лепесток розы по белому мрамору склепа. На кладбище было по-утреннему тихо, гравий дорожки шуршал под ногами. Мишель поправил алую ленту на венке гвоздик, рядом с высеченной надписью: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». В Международный Женский День социалисты и коммунисты оставляли цветы на могиле покойного Волка, Максимилиана де Лу. Светлая прядь выбилась из-под шляпы Лады, девушка шевелила губами:

– Мэтью Бенджамин-Вулф. Господь, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас. Жанна Кроу, в девичестве, де Лу. Теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. Джон Холланд, граф Хантингтон, герцог Экзетер и его сын, младенец Джордж. Будь верен до смерти и я дам тебе венец жизни. Мишель де Лу, генерал Лобо. Dulce et decorum est pro patria mori… – месье де Лу указал на латинские буквы:

– Мой прапрадед был сподвижником Наполеона. Он сражался с генералом Боливаром, в Южной Америке. Он погиб в Венесуэле, его расстреляли испанцы, колонизаторы, как тогда говорили. Выходит, что революция у меня в крови. Он был сыном Робеспьера, – Мишель подмигнул девушке, – по семейной легенде… – Лада ахнула:

– Не может быть. Это все ваша родня, – девушка помолчала, – я читала о Волке в детской книжке, о революционерах. Он участвовал в покушении на царя Александра Второго, его убила охранка… – в белокурых волосах месье де Лу сверкала почти незаметная седина. Он развел руками:

– Именно так. Но Волк мой двоюродный прадед. Моего прямого предка, его брата-близнеца, расстреляли у нашего склепа во время восстания Парижской Коммуны. Он был врачом, помогал раненым… – над надписями в память о тете Жанне и Тео, первой жене Теодора, выбили православный крест. Над именем покойной Аннет переливался золотом щит Давида:

– Меня тоже здесь похоронят, – подумал Мишель, – и меня, и Лауру… – вспомнив о жене, он почувствовал, что краснеет:

– Я ничего ей не говорил о фестивале. Впрочем, Лаура и не интересуется моей работой…

Жена проводила дни за пишущей машинкой в кабинете. Она не ездила в издательства, предпочитая обсуждать с редакторами рукописи по телефону. Мишель подумал, что на пороге квартиры могут месяцами не появляться гости:

– Домой я никого не приглашаю, – он скрыл вздох, – надо уважать… – Мишель поискал слово, – ее стремление к покою. Она отказывается от приходящей прислуги, ссылаясь на соображения безопасности… – жена боялась мести беглых нацистов:

– Неизвестно где Барбье, арестовавший ее и Тео в Лионе, где Эйхман, где фон Рабе… – он предупредил Гольдберга, что при Лауре нельзя говорить о возможности того, что фон Рабе выжил:

– И вообще, – Мишель замялся, – я ее долго убеждал, что ты приехал сюда ради черной оспы, а не… – Монах сварливо закончил:

– А не ради мести. Я помню, она опасается тайного трибунала бойцов Сопротивления. Прости, но это ерунда. Лауре не мешало бы… – Мишель покачал головой:

– К аналитику она никогда не пойдет. Она вообще редко покидает апартаменты… – провизию им доставляли на дом. Лаура сама справлялась с уборкой:

– Но мы половину квартиры не используем, – понял Мишель, – мебель покрыта чехлами, комнаты заперты на ключ. Вообще в моем положении надо устраивать суаре, приемы… – он вздохнул:

– Люди понимают, что Лаура, как бы это лучше выразиться… – он продолжил:

– Инвалид. Не только из-за ее физических увечий, но и… – Мишель избегал даже думать о таком:

– Она не сумасшедшая, она разумный человек. Лаура работает, ведет хозяйство, присматривает за детьми, когда они появляются в квартире… – даже в выходные Хана и Пьер предпочитали рано убегать из дома. Хана шла на репетиции в Консерваторию. Сын после мессы встречался с друзьями. Мишель часто ходил с сыном в церковь Сен-Сюльпис. По дороге к храму они болтали о школьных делах Пьера, о новых выставках. Мишель рассказывал о своем, как он говорил, маленьком детективном расследовании. Он писал статью о Маргарет, дочери рыцаря Джона Холланда. Дядя Джованни в Лондоне занялся поисками сведений о женщине в британских архивах: