Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 35)

– Интересуется моей диетой и самочувствием, – женщина потянулась, – спасибо Саше, у меня все отлично… – она летела на Аральское море к майским праздникам:

– Прогуляюсь на яхте, полежу на пляже. Будет еще не так жарко. Давиду надо тоже привезти какой-нибудь подарок. Но просить его отправить письмо бесполезно, это слишком рискованно. Нет, мне нужен кто-то, выезжающий за рубеж… – девичий, смешливый голос сказал:

– Я видела, что Софи Лорен съедает за обедом тарелку макарон… – Циона навострила уши, – а француженки не садятся за стол без бокала хорошего вина… – повернувшись, Циона ахнула:

– Вы обедали с Софи Лорен… – невысокая, изящная блондинка кивнула:

– В прошлом году, но на обеде была еще сотня гостей… – Циона узнала девушку:

– Она снималась в первом фильме о Горском. Она играла революционерку, его любовный интерес. Она ездит на кинофестивали, она сможет взять мое письмо… – Циона решительно протянула свободную руку:

– Рада встрече. Меня зовут Саломея Александровна, я преподаю иностранные языки, в университете… – девушка оживилась:

– Если вы знаете французский, я бы хотела… То есть, конечно, если у вас есть время… – улыбнувшись, Циона понизила голос:

– Для звезды советского экрана, я всегда найду свободные часы… – соседка покраснела, Циона вынула руку из ванночки:

– Алый лак, пожалуйста, – велела она маникюрше, – весной хочется ярких оттенков… – вдыхая знакомый аромат ацетона и лака, Циона закрыла глаза:

– Она поедет за границу с моим письмом. Макс его получит, мы наконец-то встретимся. Все будет хорошо.

«Волга» Наума Исааковича и охранников встала в безнадежной пробке, на Театральной площади. По дороге в Суханово он хотел заехать на Лубянку. Прошлой неделей, по личному распоряжению Хрущева, в печах особой тюрьмы начали сжигать бесконечные папки польских офицеров, расстрелянных в сороковом году, рядом с деревенькой Катынь, под Смоленском. После январского визита в СССР главы Польши Гомулки было принято решение окончательно, как выразился Шелепин, поставить крест на катынских событиях:

– Крест там был бы очень к месту, – Эйтингон разглядывал витрины ЦУМа, – вернее, кресты. Сорок тысяч папок, а для разбора бумаг выделили всего двоих сотрудников. Они до лета провозятся в подвале… – сожжение документов, впрочем, было ему очень на руку. Шелепин велел Эйтингону, с лупой, как сказал председатель Комитета, проверить внутреннюю переписку, касающуюся катынского дела:

– Попросту и ее сжечь, – хмыкнул Наум Исаакович, – мерзавец Воронов сдох, спасибо 880 и Федору Петровичу, Берия расстреляли, но я и Судоплатов еще живы… – о судьбе бывшего коллеги он мог только догадываться:

– Скорее всего, его тоже держат на зоне, используют для консультаций, но мы с ним не столкнемся… – циркуляры в сороковом году посылались именно между ними тремя и Лаврентием Павловичем:

– Воронов надзирал за делами на месте, а я и Судоплатов были в Москве. Ладно, я доложу начальству, что вместе с катынской перепиской в печь отправился и Ягненок. Остальное мое дело…

Не желая рисковать упрямством Бергера, Наум Исаакович не стал встречаться с проходящим экспертизу старым знакомцем. По словам Лунца, подследственный страдал вялотекущей шизофренией. Эйтингон не сомневался, что бывший бандит разумнее начальника диагностического отделения:

– Он вышел с плакатом на площадь, однако с его точки зрения, он исполнял заповедь. Верующие другие люди, нельзя к ним подходить с обычными мерками… – он распорядился выпустить Бергера, со справкой о психической неполноценности. Бумагу выдавали сроком на год, после чего инвалида обязывали еще раз проходить комиссию. Эйтингон ожидал, что через год Бергер появится на какой-нибудь площади, с очередным призывом:

– У него на лице написано, что он не успокоится, пока не окажется в Иерусалиме. Но это и хорошо. Благодаря таким, как он, наш народ не рассеялся, создал свое государство… – Бергера отправляли восвояси из института через неделю, в канун Пурима. Эйтингон поинтересовался адресом Лазаря Абрамовича. Лунц пожал плечами:

– У него есть супруга, то есть свиданий ему пока не давали, но передачи она приносит… – Даниил Романович зашуршал бумагами, – вот ее данные… – данные супруги Бергера Эйтингона не интересовали:

– Только адрес, – прервал он Лунца, – он требуется по оперативным соображениям… – вышколенный психиатр немедленно закивал. Адрес, как и предполагал Эйтингон, оказался подмосковным, малаховским:

– Там еще в двадцатые годы стояла синагога, – вспомнил Наум Исаакович, – наверняка, они и подпольную ешиву организовали… – он почесал висок:

– Осталось только сообщить в Малаховку о трагической гибели некоего Меира, сына Хаима и Этель, и переправить тело Ягненка в морг института Склифосовского, с просьбой о выдаче трупа родственнику, гражданину Бергеру, Лазарю Абрамовичу…

Эйтингон знал, что бывший ешиботник, бандит и зэка не подведет:

– Он похоронит Ягненка, с миньяном, как положено, он будет читать по нему кадиш весь год. Это мицва, и Бергер ее исполнит… – Наум Исаакович откинулся на сиденье «Волги». Насколько он видел, у Малого театра такси столкнулось с частной машиной:

– Дороги еще скользкие, не весь снег растаял… – он нашел в кармане пальто портсигар, – с Ягненком я все устроил. Пора зэка Князеву отправляться в камеру его светлости…

Машина Эйтингона стояла рядом с газетным ларьком. Он заметил яркую обложку «Советского экрана». Хорошенькая блондинка, в строгом черном костюме, с комсомольским значком, серьезно посмотрела на него:

– «Первое дело», – прочел Наум Исаакович, – новый фильм о советской юстиции… – посмотрев в Суханово «Молодых львов», Эйтингон укрепился во мнении, что в СССР никогда такого не снимут:

– У нас отличные режиссеры, но их творческие стремления ни к чему не приводят. Партии требуется кино о советской юстиции, – он зевнул, – даже названия фильмов наводят скуку… – переведя взгляд на выход из универмага, Эйтингон замер.

Блондинка с обложки, в изящном черном пальто, и явно заграничной, широкополой шляпе, стояла у хорошо знакомой ему белой «Волги». Эйтингон узнал рыжие волосы женщины за рулем:

– Что здесь делает Саломея и для чего ей нужна актриса… – имя девушки вылетело у него из головы, но Эйтингон помнил, что она снималась в первом фильме о Горском:

– Она играла Фриду. То есть Фрида, разумеется, стала то ли Катей, то ли Таней, московской ткачихой… – он всмотрелся в обложку:

– Ее зовут Лада. Красивое имя, редкое. Лада Яринич… – женщины, судя по всему, прощались. «Волга» Саломеи поползла в сторону Петровки. Машину Эйтингона надежно скрывал чадящий грузовик. Актриса озиралась, видимо, в поисках такси. Охранники не успели даже рта раскрыть:

– Деньги у меня есть… – Наум Исаакович хлопнул дверью, – хорош бы я был без денег… – кинув на прилавок ларька рублевку, он схватил журнал:

– Цветы, надо найти цветы… – после восьмого марта южные мужики, торговавшие из-под полы мимозами, исчезали с московских улиц:

– Ладно, значит, будет повод к новой встрече… – усмехнулся Эйтингон, – а пока я возьму автограф… – выдернув на свет паркер, он сорвал с головы потрепанное, твидовое кепи:

– Прошу прощения… – вежливо сказал Наум Исаакович. Она повернулась, в голубых, больших глазах заиграло полуденное солнце:

– Вас, должно быть, осаждают такими просьбами, – он склонил поседевшую голову, – но не откажите в автографе поклоннику вашего таланта… – на белых щеках заиграл румянец. Девушка смущенно приняла журнал:

– Мне очень приятно, товарищ. Как вас зовут… – Эйтингон скрыл вздох:

– Котов. Товарищ Котов… – он следил за движением тонких пальцев, со свежим маникюром:

– Здесь есть парикмахерская на седьмом этаже. Зачем Саломее нужна актриса? Яринич ездила на венецианский фестиваль, я читал в газетах. Ее выпускают за границу… – на него пахнуло нежным ландышем, Наум Исаакович очнулся:

– Большое спасибо. Позвольте, я помогу вам поймать машину. На улице Горького больше такси, я вас провожу… – он ожидал, что охранники окажутся рядом с ним меньше чем через минуту:

– Но больше мне и не требуется. Они не знают, с кем имеют дело… – сунув журнал в карман, он бережно подхватил девушку под локоть:

– Только сначала я обязан подарить вам цветы… – он помнил, что в ЦУМе есть цветочный лоток:

– Еще там есть второй выход. Ищите меня, ребята, хоть обыщитесь… – дверь универмага закрутилась. Эйтингон и девушка пропали в обеденной толпе покупательниц.

Каждый вечер Джон доставал с полки пожелтевший, закапанный чернилами томик «Риторики для Геренния». По книге учился его прадед:

– Граф Хантингтон, – читал он изящный почерк прошлого века на развороте, – Итон, 1875 год… – гудел камин, Джон слышал надтреснутый голос покойного отца. Над шотландским пледом, закрывающим колени, смыкались сухие пальцы:

– Технику описали в античности, – герцог улыбался, – называется, дворец памяти. Или библиотека… – он кивал на уходящие ввысь стеллажи старого дуба, – есть полки, куда не падает свет, комнаты, запертые на ключ. Туда ты складываешь все, что тебе не требуется… – Джон помолчал:

– Или все, о чем не должны знать другие… – отец внимательно взглянул на него. Бледное лицо озарилось янтарным отсветом, от хрустального стакана:

– У него тогда еще не было сильных болей, – вспомнил Джон, – он отказывался от морфия. Но, как он говорил, от старого портвейна и хорошего табака ему становилось легче. Когда доктора позволили ему курить, он вскользь заметил, что дело, видимо, идет к завершению. Правильно, это было летом тридцать девятого. Виллему исполнился год, Питер ухаживал за Тони… – проглотив вино, отец согласился: