Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 30)

Ватник Саши занялся. Сорвав телогрейку, обжигая ладони, юноша бросился в задымленный коридор. Над просевшей крышей скита взвился столб пламени.

Рыжая лиса, ежась от мелкого снежка, обнюхивала залитые креозотом шпалы. Задувал северный ветерок, рельсы поблескивали в сумрачном свете зимнего полудня. Сухо шелестели голые кусты на окраине леса. Над деревянной будкой, на короткой платформе, раскачивалась жестяная вывеска: «Разъезд 135».

Лиса знала, что потом пару часов не сможет мышковать, из-за резкого запаха, однако вдоль линии часто попадалась скомканная бумага, с заманчивыми, свежими отбросами. Зверьку повезло и в этот раз. Лиса ухватила обглоданную куриную ножку с остатками мяса.

Пассажирский поезд из Приобья в Свердловск проходил по линии два раза в сутки. В остальное время по ветке гнали груженые товарняки. Из Приобья, по зимняку, проложенному по льду Оби, припасы везли в отдаленные деревни. Летом по реке ходили баржи. Обратно в Свердловск вагоны пускали порожняком.

Держа в зубах косточку, лиса прислушалась. Зверь хорошо разбирал отдаленный гул. Не дожидаясь поезда, порскнув в кусты, она исчезла из вида. Показавшись из-за поворота, товарняк замедлил ход. Разъезд 135 выстроили, как техническую остановку. Под навесом отродясь не водилось ни кассы, ни скамеек. Машинисты коротали здесь время, дожидаясь встречного поезда. До первой крупной станции, Ивделя, оставалось еще три часа дороги.

Товарняк дернулся, подъезжая к платформе, лязгнула плохо пригнанная дверь вагона. Внутри гулял стылый ветер, над щелястым полом носились стружки. Состав остановился, дверь отъехала в сторону. Машинисты, покуривавшие со стаканами чая в теплой кабине, не заметили легкого движения среди кустов, под откосом пути.

Серая фигура, в плохоньком ватнике и армейской ушанке, шмыгнула по обледенелому гравию. Уцепившись за край вагона, подтянувшись тренированным движением, человек кинулся в самый темный угол. Свернувшись в клубочек, Маша прижала к себе холщовый мешок:

– Надо закрыть дверь, но не сейчас, а когда поезд тронется. Хотя вряд ли здесь есть путевые обходчики, кругом тайга… – ушанка слетела на пол. Маша провела замерзшей рукой по кое-как обрезанным, торчащим клочками волосам.

Она очнулась от пробиравшегося под ватник холода, металлического запаха свежей крови. Открыв глаза, Маша уперлась взглядом в темные, прихваченные холодом куски мяса, прямо перед ее носом. Ветер гонял по снегу выстриженные, белокурые пряди, голову сковало морозом. Неподалеку лежала армейская ушанка и ее холщовый мешок.

Не желая думать о том, что разбросано вокруг, Маша осторожно приподняла шапку. На криво оторванном куске армейской карты химический карандаш отметил точку: «Разъезд 135». Лиловая черта шла вдоль ветки железной дороги. Рядом, еще детским почерком, написали: «БЕГИ».

Маша потрогала голову:

– Мне отрезали косы ножом… – складной нож, она обнаружила в мешке, с ржаными сухарями и медовой сотой, от Ивана Григорьевича. В стальной фляжке плескался остывший чай с травами.

Маша поняла, что случилось с напавшим на нее солдатом. Она поднялась, покачиваясь:

– Выглядит так, словно меня убили, – подумала Маша, – все решат, что на меня напали беглые зэка, или оно… то есть это… – Маша не знала, кто ее постриг и кто оставил записку:

– То есть знаю, – она забилась дальше в угол, – оно человек, или когда-то было человеком… – от солдата не осталось ни головы, ни рук с ногами, ни одежды с полевой сумкой:

– Только ушанка… – девушка нахлобучила шапку на голову, – но как я теперь найду папу…

Она вспомнила серый столб дыма, поднимавшийся над рассветным лесом, отдаленные выстрелы, раздающиеся в чаще, зеленую ракету, повисшую над верхушками елей. Маша не собиралась больше рисковать:

– Что бы ни случилось в скиту… – шлепая валенками по снегу, она перекрестилась, – мне туда возвращаться нельзя. Папа нашел меня один раз, найдет и во второй, я верю. Или я его отыщу, Господь Бог мне поможет. Пока надо спрятаться, затаиться, добраться до скита… – Маша намеревалась спрыгнуть с поезда, не доезжая крупного города, Серова:

– Ветка одна, – она достала из кармана ватника клочок карты, – я не собьюсь с пути. Я никогда больше не стану блуждать во тьме. Я буду молиться за папу, за Ивана Григорьевича, за нашу семью. Я верю, что Иисус позаботится обо мне…

Маше надо было попасть в Карпинск. Кафедральный собор бывшего Богословского горного завода большевики разорили, но, по словам Князева, в разрешенной Казанской церкви служил надежный священник:

– Он снабжал Ивана Григорьевича провизией… – Маша, устало закрыла глаза, – он меня приютит на первое время, укажет мне путь к скиту. Антихристы мне не помеха. У меня своя дорога, я никогда с нее не сверну… – запустив руку под воротник свитера, она зажала в ладони крестик и семейное кольцо:

– Даже если я пройду долиной смертной тени, я не убоюсь зла, потому что Ты со мной… – колеса товарняка стучали, Маша шевелила губами, – я пребуду в доме Господнем многие дни… – состав пошел на юг. Красные огоньки поезда исчезли в предвечерней тьме.

Свердловск

Врачи позволили Саше не ложиться в госпиталь. Юноша получил только легкие ожоги на спине. По уверениям докторов, к возвращению в Ленинград, в училище, он должен был полностью оправиться. Встречая его в аэропорту с военным конвоем, товарищ Котов сказал:

– Поживешь на дачах, пока суд да дело… – он осторожно обнял юношу, – время появления группы еще не пришло, никто не забил тревогу…

Погибший Дятлов собирался двенадцатого февраля отправить телеграмму из поселка Вижай, в Свердловск, а пятнадцатого приехать в город:

– Сегодня только десятое, – из кухни коттеджа доносился веселый свист товарища Котова, – еще никто ничего не заподозрил… – поверх шахматной доски и учебника испанского языка лежала сложенная «Правда»:

– Фидель Кастро назначен главнокомандующим вооруженными силами Кубы… – Саша вздохнул:

– На Кубу меня никто не пошлет, по крайней мере до окончания академии. Жаль, хотелось бы получить практику в языке, поработать с тамошними товарищами… – он думал о Кубе, избегая размышлять о грузе, доставленном с ним с перевала на вертолете. Багаж шпионов отправляли в Москву для экспертизы. В полете Саша не смотрел в сторону оцинкованных ящиков, громоздившихся в углу машины:

– От старика остались одни угли, а от Маши почти ничего… – горло перехватывало слезами, – я виноват, что она погибла. Надо было не возиться с мерзавцем, а сразу отправиться за ней. Но старик мог знать, куда делись подручные Холланда… – о двоих сбежавших диверсантах пока ничего слышно не было. У пепелища избушки расположили временный лагерь. Солдаты обыскивали округу:

– Со всей осторожностью, – вспомнил Саша, – они решили, что на Машу напали беглые зэка. Но я знаю, что случилось на самом деле… – юноша сначала хотел поинтересоваться у товарища Котова, кто такая пионерка Иванова:

– Бесполезно, – Саша смотрел в спокойные, темные глаза, – он мне ничего не скажет. Он мне сочувствовал, но видно, что Маша для него только косвенный ущерб, как говорится. Но что делать, если это действительно так? Он, скорее всего, давно выбросил часы…

Саша был прав. Хронометр пионерки Ивановой полетел с моста на дно Исети. Наум Исаакович велел остановить лимузин на набережной реки:

– Охрана ничего не заподозрит… – он искоса взглянул на парней, – я решил прогуляться пешком, погода хорошая. И вообще, я сейчас на коне, что называется… – Шелепин, правда, ждал от нег новостей о поимке Волкова и полковника Горовица. Эйтингон сунул руку в карман кашемирового пальто:

– Не все сразу. Его светлость расскажет нам, куда делись остальные. Если он начнет запираться, у нас есть соответствующие средства… – по распоряжению главы Комитета арестованного пока держали на снотворных. Дойдя до ближайшей полыньи, Эйтингон незаметно опустил руку за чугунные перила. Черная вода булькнула, он улыбнулся:

– Пионерки Ивановой больше нет, ее никогда не было… – по распоряжению Шелепина, все документы Принцессы отправили в закрытый архив Комитета, – и студент Гуревич тоже никогда не существовал… – в политехническом институте должны были позаботиться о бумагах Саши, – кто владеет прошлым, тот владеет будущим…

Наум Исаакович еще не упоминал Шелепину о звонке детям. Следя за кофейником на плите, он взглянул в окно:

– Не стоит торопиться, его светлость пока не пришел в себя… – над черепичной крышей аккуратной бани вился дымок, – надо подождать, когда у нас появятся первые признания… – Шелепин разрешил участие Саломеи в допросах. Наум Исаакович вдохнул сладкий аромат коричневого сахара:

– Посмотрим, как дело пойдет. Надеюсь, что Принцесса сдохнет в тайге, или ее пристрелят солдаты… – судя по гибели Маши Журавлевой, девчонка еще была жива:

– Ненадолго, – уверил себя Эйтингон, – а мальчику я сказал, чтобы он не винил себя. Никто не мог предугадать такого исхода… – председатель Комитета лично летел к Журавлевым, чтобы сообщить им о трагической смерти дочери. Эйтингон потянулся:

– Комсомольский вождь будет меньше болтаться под ногами и раздавать указания… – он зевнул, – хотя против некоторых его распоряжений я ничего не имею, даже наоборот… – Саше из-за ожогов баню запретили. Науму Исааковичу пришлось париться одному: