Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 2 (страница 122)

– Дядя Макс, как и твой папа, предпочитает Моцарта, Бетховена и Вагнера… – подросток развел руками, – что поделаешь, старики есть старики…

На тонком запястье девочки зазвенел массивный, серебряный браслет. Клара никогда не расставалась с безделушкой, памятью об умершей матери. В школе не разрешались украшения, но по просьбе сеньора Гутьерреса для девочки сделали исключение. Отыскав в кармане жестяную трубку, оторвав уголок от напечатанного на плохой бумаге приходского листка, заложенного в молитвенник, Клара сжевала катышек. Бумага ударилась в щеку ковырявшегося в носу парня, девчонки прыснули.

На кафедре священника закачался колокольчик. В соборе еще не сняли украшения от прошедшей неделю назад Пасхи. Кафедра утопала в цветах, доставленных из Европы и Северной Америки:

– Но гиацинты и сирень немного завяли, – поняла Клара, – сирень пожертвовал папа… – корзины доставили самолетом из Мексики, где цвела сирень. Архиепископ Борич откашлялся:

– Перед заключительным гимном я хочу представить гостя из Ватикана, находящегося в нашей епархии с пастырским визитом… – соседка Клары открыла рот:

– Он похож на голливудского актера, этот прелат… – зашептала девочка, – смотри, какой красавец… – все дамы в соборе уставились на алтарь. Высокий, широкоплечий святой отец носил строгое, черное облачение иезуитов, с белым воротничком. На загорелом лице блестели голубые глаза, он провел рукой по светлым, коротко стриженым волосам.

Взойдя на кафедру, звонко чихнув, он широко улыбнулся:

– Простите. Я не ожидал встретить здесь цветущую сирень… – архиепископ добавил: «Отец Симон Мендес, добро пожаловать в Пунта-Аренас».

Большую гостиную хозяйского дома эстансии Гутьерресов, со сложенным из океанских валунов камином, украсили шкурами лам и ягуаров. На стене висела искусная выделанная голова черной пумы:

– Моя добыча из Парагвая… – сеньор Вольдемар наклонил бутылку над бокалом священника, – чилийское вино не сравнить с итальянским, но, уверяю, что и здесь имеются неплохие винтажи, отец Мендес… – раздвижной стол ломился от тарелок с жареным мясом. Острый перечный соус растекался по стейкам. Слуги носили в гостиную горячие, только с гриля, овощи. Во дворе над решеткой для асадо поднимался дымок:

– Американцы, то есть вы, – сеньор Вольдемар усмехнулся, – называют такую забаву барбекю. Мы пользуемся испанским словом… – отец Мендес взглянул на шварцвальдские часы черного дерева в углу гостиной:

– Должно быть, ваша родовая вещица… – бизнесмен, как себя называл сеньор Вольдемар, кивнул:

– Именно так. Моя семья живет в Южной Америке с прошлого века. Как видите, у нас испанская фамилия, хотя, по происхождению мы немцы… – оказалось, что отец Мендес владеет немецким языком:

– У меня тоже есть эта кровь… – он небрежно пил вино, – в Америке, все смешалось. У меня в семье встречались испанцы, немцы, французы… – он принял от хозяина дома серебряную шкатулку с сигаретами, – но все они католики, разумеется… – асадо сеньор Вольдемар устроил в честь гостя епархии:

– Не говорите мне о ваших обетах, – заметил он, позвонив в резиденцию епископа, – пост прошел, можно поесть мяса… – святой отец Мендес не стал отказываться. Сеньор Вольдемар пригласил в эстансию городских приятелей с женами:

– Дочку я рано отправлю спать… – пообещал он, встречая епископа и священника, – ей всего одиннадцать, нечего ей болтаться со взрослыми по ночам… – весенний вечер неожиданно выдался ясным, небо над городом очистилось. Вымощенный камнем внутренний двор эстансии освещали яркие звезды. С юга, от пролива, дул прохладный ветерок:

– Если бы не дожди, наша весна была бы замечательной, – признался сеньор Гутьеррес, – но ничто не сравнится с весной в Вечном Городе… – он объяснил, что навещал Италию до войны. Святой отец Мендес развел руками:

– Я тогда был ребенком, я вырос в Нью-Йорке… – по-английски он говорил с бруклинским прононсом, – мой отец врач, матушка выучилась на медсестру. После моего рождения она стала вести дом, заботиться о хозяйстве… – сеньор Вольдемар погладил ухоженную, светлую бороду, с заметной сединой:

– Как и положено доброй католичке. Моя Клара тоже растет набожным ребенком… – Клару, высокую для своих лет, темноволосую девчонку, отец Мендес видел мельком. Приложившись к епископскому перстню, получив благословение, дочь Гутьерреса убежала в глубины дома:

– Она рано ложится спать, – заметил сеньор Вольдемар, – детям нужна дисциплина. Тяжело воспитывать дочь без женской руки, но, кажется, я справляюсь. Через два года у Клары первое причастие… – они поболтали о католическом образовании. Сеньор Гутьеррес подмигнул молодому священнику:

– Даже в нашей глуши мы слышали об инициативах его святейшества. Должен сказать, что я против перевода богослужения на разговорные языки. Латынь есть латынь, мы обязаны оставаться верными традиции. В школе у Клары, впрочем, преподают только молитвы. Девочкам латынь ни к чему… – узнав, что отец Мендес намеревается посетить Аргентину, хозяин обрадовался:

– У меня в Буэнос-Айресе живет много друзей, они будут рады с вами познакомиться. Приятно… – оглянувшись, он понизил голос, – что к пастырскому служению приходят культурные молодые люди. Мы граждане нового века, нельзя ограничиваться старыми перечницами на епископских кафедрах… – святой отец Мендес примирительно улыбнулся:

– Я уверен, что через сорок лет меня тоже кто-то назовет старой перечницей, дорогой сеньор… – Гутьеррес смерил его долгим взглядом:

– Через сорок лет, а то и раньше, вы получите аметист на палец… – пообещал он, – у меня большой жизненный опыт, я разбираюсь в людях. Вы далеко пойдете, святой отец Симон… – откупорив еще одну бутылку красного вина, он велел:

– Подставляйте бокал. Мои аргентинские друзья не бедные люди. Владельцы эстансий, виноградников, фабрик. Я уверен, что ваша миссия… – отец Симон приехал в Южную Америку собирать деньги для ордена иезуитов, – увенчается успехом… – тонко зазвенел хрусталь, священник склонил голову:

– Ради вящей славы Господней, сеньор Гутьеррес. Ради вящей славы.

Шмуэлю Кардозо еще никогда не было так одиноко.

Сильный дождь стучал по жестяной крыше промозглой епископской резиденции. Старинный, прошлого века дом, торчал на склоне холма в центре Пунта-Аренаса. Из большого, в мелких переплетах окна виднелись тусклые фонари на городских улицах, далекие огоньки кораблей в порту. Шмуэль присел на подоконник:

– Каждая лодка в море, словно звезда в небе. Они следуют назначенным путем, а тем, кто на берегу, остается только следить за ними. Но я не слежу, я теперь в самой гуще событий… – по спине в кашемировом кардигане, пробежал неприятный холодок. Он отхлебнул горячего, пахнущего травами чая.

Стальной термос и налитую грелку принесла пожилая экономка епископа Борича. По лицу женщины Шмуэль понял, что у нее есть индейская кровь:

– Чай местный, на наших травах, – ласково сказала она, – а с грелкой лучше спится, святой отец. Боюсь, что вчера выпал единственный ясный день за всю весну. Сейчас опять зарядят дожди, а отопление оставляет желать лучшего… – она покачала черноволосой, в седине головой. Старомодная спальня, с кроватью под балдахином, действительно, дышала прохладой:

– Камин только в гостиной, – Шмуэль поежился, – а батареи едва теплые… – в комнате пахло влагой, пожелтевшей бумагой, плесенью. Он изучил растрепанные томики на книжной полке. Епископ Борич сослал в гостевую спальню забытые труды по истории церкви. Шмуэль снял с полки книжицу в растрескавшейся обложке:

– Орден иезуитов в Южной Америке… – брошюру издали в Лиме, в середине прошлого века. Зашелестели страницы, он увидел гравированный портрет монаха, с худым, суровым лицом:

– Брат Паоло, глава трибунала святой инквизиции, в Картахене… – Шмуэль пробежал глазами кусочек главы:

– Эту историю я помню. Из Картахены регулярно присылают просьбы о рассмотрении кандидатуры его сестры для беатификации, но, как мне сказали, оснований для этого никаких нет…

Работая над статьями для «Оссерваторе Романо», Шмуэль разговаривал со служителями курии, из комиссии по признанию заслуг предполагаемых святых:

– Она попросту была сумасшедшей, эта девушка, – заметил один из священников, – немудрено, на ее глазах сожгли ее семью. Более того, и она и ее брат приняли крещение детьми, вряд ли по собственной воле… – прелат поморщился:

– Надо пересмотреть наше отношение к деятельности инквизиции. В любом случае, мы не собираемся нашими решениями поддерживать давно отжившие свое практики… – он положил ладонь на папку, – вроде случившегося с вашими дальними предками… – Шмуэль вздохнул:

– Мать этих детей, Сара-Мирьям, стала еврейкой. Она взошла на костер, не желая отказаться от своей веры. Понятно, что я сам выбрал святое крещение, и сейчас другое время, но вряд ли бы люди того века меня бы похвалили… – у Шмуэля не было сомнений в правильности его пути, однако в письмах отцу Войтыле, своему духовнику, он упоминал о раздумьях:

– Отец Кароль говорит, что это испытание для меня, – вспомнил он, – словно ребе, велевший кузену Аарону отправиться в армию и поступить в светский университет. Это часть испытаний, и моя неуверенность тоже дар Божий…

В том, кто такой на самом деле сеньор Гутьеррес Шмуэль был уверен. Готовясь к миссии в Риме, в компании Иосифа, он внимательно изучил досье Моссада на беглых нацистов. Вальтер Рауфф постарел, обзавелся ребенком, но это был именно он: