Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 98)

– Бабушка тоже жила рядом с переездом, в Лозовой, – вспомнила Фаина, – она шутила, что тридцать лет засыпает под шум поездов… – сначала Исаак вздрагивал, недовольно попискивая, всякий раз, когда мимо проносился состав:

– Теперь он привык, мой хороший… – Фаина покачала мальчика, – у бабушки тоже стояли герани, на подоконнике… – в единственной комнатке пристройки, кроме гераней, двух аккуратно заправленных топчанов, и фибрового чемодана с одеждой, больше ничего и не было:

– Посмотрела бы ты на наш сад, в Екатеринославе … – Хая-Голда усадила Фаину на табурет, – у меня все цвело, розы, сирень, шиповник, вишневые деревья… – на участке возвышалась единственная, кривоватая яблоня:

– Не все золото, что блестит… – пожилая женщина перешла на русский язык, – деревце неказистое, но плодов дает столько, что хватает до следующего года… – Фаина еще не видела мужа старушки:

– Реб Яаков на минхе… – деловито объяснила женщина, – потом урок Мишны, Талмуда, вечерняя молитва… – Фаина не знала этих слов, но Хая-Голда говорила на идиш с привычным акцентом:

– Словно я опять в Лозовой, – вздохнула Фаина, – домик маленький, но здесь так спокойно… – она прижалась щекой к щечке мальчика:

– С казахами я не попрощалась, – грустно сказала Фаина, – а ведь они хорошие люди. Хороших людей на свете больше, чем плохих, Исаак Судаков…

На рассвете, проснувшись на дне лодки, Фаина обнаружила себя в зарослях шумящих камышей. Покормив мальчика, наскоро прополоскав пеленки, она соскочила в мелкую воду. Вокруг стояла тишина. Раздвинув камыши, она заметила на горизонте черные точки рыбацких лодок:

– Я рисковала… – призналась Фаина мальчику, – но больше делать было нечего… – услышав об острове, казахские рыбаки что-то пробурчали:

– Туда никого не пускают, – объяснил Фаине бригадир, кое-как говоривший по-русски, – мы и сами те места обходим стороной. Еще в царское время на остров редко кто ступал, вокруг только пустыня… – Фаина никому не хотела рассказывать о госпитале:

– Мне все равно не поверят, – она покачала Исаака, – даже ребецин я только сказала, что бежала из заключения… – старушка не спрашивала, за что сидела Фаина, а девушка не собиралась вспоминать прошлое:

– Что было, то миновало, – сказала она засыпающему Исааку, – но надо еще украсть какой-то паспорт… – казахи не интересовались, как ее зовут, приходится ли она матерью ребенку:

– Мать, конечно, – подумала Фаина, – он сирота. Его родителей, наверное, расстреляли… – жены рыбаков обрядили ее в местное платье и платок. Проспав ночь в кузове пахнущей рыбой полуторки, Фаина оказалась за полтысячи километров от Аральского моря, в центре Казахстана:

– Меня передали с рук на руки колхозникам, так я сюда и приехала… – осторожно поднявшись, девушка помешала кашу:

– Хая-Голда пошла за водой, хотя я ей предлагала помочь. Кашу она варит на козьем молоке, ради меня… – старушка помотала головой:

– Отдыхай, милая. У тебя малыш, ты кормишь… – темные глаза подернулись грустью, – нам с ребе Яаковом Господь оставил только одного ребенка… – в тридцать девятом году Хая-Голда приехала в Казахстан не одна, а с дочерью:

– Фейга была инвалидом, – пожилая женщина помолчала, – у нее в младенчестве случилась болезнь, она плохо ходила… – дочь стариков умерла в один год с ребе Шнеерсоном:

– У них могилы рядом, то есть она в женском ряду лежит… – Хая-Голда рассматривала метрику Фаины, – мы с тобой сходим, к охелю… – Фаина поняла, что так хасиды назвали захоронение ребе Шнеерсона. Муж Хаи-Голды, реб Яаков, был меламедом, в Екатеринославе:

– Он на все руки мастер, – улыбнулась пожилая женщина, – и мезузы пишет, и птицу режет. Лейзера он тоже всему научил… – Лейзера, вышедшего из заключения польского беженца, Фаина тоже пока не видела. Тихо пройдя в комнатку, она устроила мальчика на топчане:

– Ребе, значит раввин. Бабушка так обращалась к меламеду, в Лозовой. Я помню, что у нее тоже висела мезуза на косяке… – Фаина, несмело коснулась пальцами деревянного футляра.

Запинаясь, она рассказала Хае-Голде о харьковском расстреле евреев, о смерти матери и брата. Старушка погладила ее по голове:

– Ничего, милая. Гитлер, да сотрется его имя из памяти людской, мертв, а наш народ жив, и будет жить… – она пощекотала Исаака, мальчик уцепился за ее палец:

– Брис тебе устроим, – пообещала Хая-Голда, – был бы жив рав Леви-Ицхак, он стал бы твоим сандаком… – Фаина вспомнила недовольный голос отца, доносившийся с кухни:

– Это большой риск, милая. Я коммунист, начальник участка. Не все врачи, евреи. Вдруг кто-то донесет, что ребенок обрезан… – мать отозвалась:

– Исаак, не делай из мухи слона. Доктор напишет справку, что операция потребовалась по медицинским показаниям. Даже члены бюро обкома партии обрезают сыновей… – церемонию провели дома, за закрытыми дверями. Фаина посмотрела на мирно спящего мальчика:

– Ему больно будет, – испуганно подумала девушка, – бедный мой. Сенечке дали немного вина, на пальце и он успокоился… – Фаина вспомнила слово, услышанное от меламеда, в Лозовой:

– Мицва, то есть заповедь. Как свечи, как мезуза… – на цыпочках пройдя на кухню, она сняла кашу с огня:

– У бабушки была раздельная посуда. Папа говорил, что это религиозные предрассудки… – потертая эмаль отливала молочной голубизной. Хая-Голда объяснила, что в синагоге устроена мясная кухня:

– Одно название, что кухня, – кисло сказала старая женщина, – реб Яаков и реб Лейзер режут пару куриц, на шабат. Что за шабат, без мяса? В Екатеринославе, на праздники, тысячи человек при синагогах кормили… – курицу Хая-Голда обещала ей завтра. Фаина задумалась:

– Их покойная дочка была моя ровесница. Может быть, у них сохранились какие-то документы? Я тоже Фейга, как мне бабушка сказала… – Фаину назвали в честь умершей незадолго до ее рождения бабушки по матери.

Снаружи раздались шаги, что-то звякнуло. Девушка, с ложкой в руке, с распущенными по плечам волосами, высунулась с кухни. На подол казахского платья выплеснулась вода. Высокий мужчина, в кепке, в старом пиджаке, с побитой сединой бородой, отпрянул назад:

– Простите, – пробормотал он, – ребецин сказала, что вы устали, я думал, что вы спите… – на ее волосы смотреть было нельзя, но из слов ребецин, Бергер понял, что девушка то ли вдова, то ли вообще не замужем:

– Все равно нельзя, – напомнил себе Лейзер, – она порядочная женщина, дочь Израиля… – заходящее солнце золотило мягкие пряди. На белом носу он заметил стайку веснушек. У девушки было усталое, хмурое лицо:

– Не хмурое, – поправил себя Бергер, – она улыбнулась, как, как… – не умея подобрать слов, он пробормотал:

– Словно лилия между тернами, так возлюбленная моя между девицами… – Лейзер обругал себя:

– О чем ты думаешь? Поставь воду, отправляйся на занятие… – Мишну изучали несколько стариков. Молодежь, в синагоге, разумеется, не появлялась. Бергер помнил тысячи студентов, в довоенных ешивах Польши и Литвы, гул детских голосов, заучивающих алфавит:

– Никого не осталось, – понял он, – неправда, остался Израиль. Мы туда доберемся, обещаю. То есть я доберусь… – щеки залила краска, он смутился:

– Простите, мне надо в синагогу. Воду я принес, ребецин сейчас придет… – девушка подала ему руку:

– Вы, наверное, Лейзер. Меня Фаиной зовут…

Не приняв рукопожатия, он вынырнул во двор. Постояв с протянутой ладонью, Фаина хмыкнула:

– Странный какой-то. Ладно, надо яйца сварить. Хая-Голда хотела сделать салат, с луком… – из комнаты захныкал Исаак, Фаина захлопнула дверь пристройки.

Несмотря на увечье, Бергер ловко управлялся с делами и левой рукой.

Прижав чугунным утюгом край паспорта, он, старательно, избегал глядеть на черно-белый, свежий снимок, появившийся на странице. Свет керосиновой лампы падал на прикрытый растрескавшейся клеенкой, шаткий кухонный стол. С появлением Фаины в пристройке, реб Яаков переехал в синагогу, в каморку, где обычно, ночуя в городе, спал Бергер:

– Стану твоим соседом, Лейзер, – весело сказал раввин, – временно, пока… – Лейзер знал о чем говорит старик. Он видел фото Фаины на щите, со снимками рецидивистов. Девушка объяснила, что бежала из заключения:

– Она не говорит, за что сидела, – вздохнул реб Яаков, – но какая разница? Она дочь Израиля, у нее на руках дитя, мы обязаны ее спасти… – фотограф, из стариков, ходивших на молитвы, сделал снимок Фаины в воскресенье, после быстрой церемонии обрезания. Сандаком стал сам Лейзер:

– Кроме рава Яакова, никто больше не умеет делать брит, – понял он, – надо, чтобы он меня научил. Пальцы у меня хорошие, бойкие…

Вопреки мнению девушки из ОВИРа, два пальца на левой руке Бергер потерял не после обморожения. Разбитую пулей ладонь ему оперировали в лагерной санчасти, в июне пятьдесят четвертого года, после восстания зэка на Кенгирском лагпункте. Бергер чудом избежал суда и расстрела:

– Я работал в подпольной оружейной мастерской, – признался он старику, – но меня не посчитали зачинщиком бунта. Меня хотели депортировать на Дальний Восток, с другими участниками восстания, но гэбисты ждали, пока врачи разрешат перевозку… – он повертел искалеченной рукой, – а потом у меня открылся туберкулез…

Глаза сами возвращались на страницу паспорта Фейги Яковлевны Браверман, двадцати четырех лет, уроженки Днепропетровска: