Нелли Шульман – Вельяминовы. За горизонт. Книга 1 (страница 22)
Марта, в домашнем, синем платье, с аккуратным фартучком, одной рукой орудовала ложкой. Девочка перелистывала тяжелый том Большой Советской Энциклопедии, на крахмальной скатерти.
Вчера вечером, когда генерал Журавлев вернулся из командировки, Маша, за семейным чаем, играла на фортепьяно. Наталья заметила:
– Марта, преподавательница говорит, что у тебя тоже хороший слух. Может быть, ты начнешь учиться музыке… – девочка насупила высокий лоб:
– Только не на фортепьяно, мама Наташа. Я почитаю энциклопедию, выберу инструмент… – Наташа надеялась на скрипку или виолончель:
– Будет очень красиво, семейный дуэт… – облизав ложку, Марта помахала ей:
– Нашла! Я буду играть на терменвоксе… – девочка прочла:
– Управление звуком инструмента происходит в результате свободного перемещения рук исполнителя, в электромагнитном поле, вблизи двух металлических антенн… – Марта, изящно, отпила какао:
– Изобретатель инструмента, товарищ Термен, встречался с Владимиром Ильичом. Товарищ Ленин предложил, чтобы кремлевские куранты тоже управлялись электромагнитным полем… – зеленые глаза девочки заблестели:
– Представляете, Владимир Ильич сам играл на терменвоксе… – с Владимиром Ильичом было не поспорить, но Наталья вздохнула:
– Где нам взять такой инструмент, милая… – Марта, небрежно, отозвалась:
– Я сама его построю, разумеется. Интересно, где сейчас работает товарищ Термен…
Генерал Журавлев отлично знал, где трудится бывший зэка Термен, переехавший из нью-йоркской студии на Лубянку, а оттуда, на Колыму. Термена, обеспечивавшего легальную крышу для резидентуры советской разведки в Нью-Йорке, арестовали в тридцать девятом году, отозвав его в СССР. Инженеру и музыканту вменяли в вину подготовку убийства Кирова:
– Якобы группа астрономов из Пулковской обсерватории собиралась поместить фугас в маятник Фуко, в Исаакиевском соборе… – Журавлев поморщился, – Термен должен был удаленно взорвать заряд, при визите Кирова. Редкостная чушь… – Термен, получивший десятку, начинал на Колыме бригадиром:
– Но Берия быстро выдернул его из лагеря и отправил в шарашку… – до сорок восьмого года Термен работал с зэка Королевым, проектируя беспилотные летательные аппараты:
– Он остался в шарашке, то есть в конструкторском бюро, на добровольных началах. Надо организовать его встречу с Мартой, пусть дает ей уроки… – Термен, получивший Сталинскую премию за свои изобретения, занимался созданием подслушивающих устройств.
Генерал Журавлев улыбнулся:
– Я уверен, что товарищ Термен отдает все силы советской науке… – он бросил взгляд на бледное лицо старшей дочери:
– Машенька выглядит усталой, несмотря на каникулы. Надо взять выходной, отправиться с детьми в лес, походить на лыжах. Саша через три дня улетает в Ленинград… – Журавлевы обещали суворовцу навестить его на Первое Мая:
– Девочкам понравится в городе, – довольно подумал генерал, – сводим их в Эрмитаж, в Русский Музей, посидим в «Севере». Марта обрадуется, она увидит маятник Фуко…
Маша не могла слушать болтовню о терменвоксе или предстоящей экскурсии в художественный музей. Вчера, увидевшись с Иваном Григорьевичем в многолюдной вокзальной столовой, она узнала, что органы, как называл их старик, арестовали матушку Веру:
– Теперь Зою никак не спасти… – Маша заставляла себя спокойно пить кофе с молоком, – Иван Григорьевич сказал, что ее отправили в Москву, или еще куда-то… – Маша, искоса, взглянула на довольное, румяное лицо матери:
– Она виделась с матушкой Верой. Иван Григорьевич считает, что мама послала анонимный донос, в органы… – Машу затошнило:
– Зачем? Матушка Вера была добрая женщина, она никому не делала зла… – в столовой Маша сказала Князеву, что ему тоже надо уезжать:
– Мой отец… – Маша запнулась, – раньше работал в системе госбезопасности. Я знаю, как они ведут дела. Вы обедали у матушки Веры, Иван Григорьевич, вас видели ее соседи. На вас могут донести… – старик смотрел поверх ее головы:
– Ты говорила, что мы больше не встретимся, а получилось иначе, Мария… – Князев помолчал:
– Может быть, наши дороги опять пересекутся… – допив слабый чай, он водрузил на седую голову затрепанный треух:
– Рождество Христово отпразднуем, и уеду. Куда ехать, от великого праздника… – Маша обвела глазами столовую:
– Раньше рождественские елки украшали фигурками ангелов, а теперь вешают на них красные звезды, и шары, с профилем Ленина. Ленин велел расстреливать священников. Сталин их арестовывал, ссылал в лагеря, казнил… – отец, с аппетитом, ел большой бутерброд, с черной икрой. Маше стало противно:
– Мама донесла на матушку Веру, встретив ее в церкви. Мама, наверняка, зашла туда из любопытства. Она не может быть верующей, как и папа. Когда папа работал в органах, он, наверняка, допрашивал священников… – Маша отодвинула почти нетронутую тарелку с омлетом:
– Ты себя плохо чувствуешь, что ли… – услышала она шепот Саши. Девушка, незаметно, качнула головой:
– Просто не хочу есть… – у нее имелась записка с телефоном надежной квартиры. Выехав из Дома Колхозника, Князев поселился в частном доме:
– Надо позвонить ему из автомата, поздравить с праздником, – решила Маша, – у художественного музея есть будка… – из дома звонить было опасно. Маша не была уверена, что телефоны в апартаментах не прослушиваются. Очередная песня о Ленине, по радио, закончилась. Раздался важный голос диктора:
– В Москве семь утра, седьмого января. Прослушайте последние известия. Согласно решению Центрального Комитета Коммунистической Партии Советского Союза, сняты все несправедливые, клеветнические обвинения, со стойкого продолжателя дела Ленина, старого большевика, героя гражданской войны, Александра Даниловича Горского…
Маша еще никогда не навещала коммунальных квартир.
Ее соученицы, и в Москве, и в Куйбышеве, жили в отдельных апартаментах, зачастую, даже в особняках, как и она сама. На кухне орудовали повара, за семейным гардеробом следили горничные, за рулем темных «Побед» сидели шоферы.
По телефону, Иван Григорьевич, уверил ее, что комнаты безопасны. Стоя в промороженной телефонной будке, у художественного музея, Маша слушала мягкий голос старика:
– Одно название, что коммуналка. Дом идет под снос, в квартире никто не живет… – в захламленной комнатке изо рта шел пар. Маша поняла, что в доме отключили отопление и электричество:
– Иван Григорьевич готовит на керосинке и укрывается тулупом, – подумала девушка, – впрочем, он жил в ските, в Сибири… – зубы Маши постукивали не только от холода:
– Если бы папа и мама знали, что я делаю… – она сжала заледеневшие пальцы, – они бы… – Маша не могла представить, что сказали бы родители:
– Ничего бы не сказали, – разозлилась она, – меня отправили бы в больницу для умалишенных, как Зою. Но я не могу, не могу иначе…
Водопровод в деревянном, покосившемся двухэтажном доме, неподалеку от улицы Чкалова, еще работал. Налив ей горячего чая, Иван Григорьевич вздохнул:
– Я мог бы и сам тебя окрестить, да и ты сама могла бы. У старообрядцев так принято. Но я, все-таки, не старообрядец, так что не волнуйся. Отец Алексий, из церкви Петра и Павла, все сделает. Он надежный человек. Он вышел на свободу только прошлым годом, после десятки в лагерях… – священника у Петра и Павла арестовали первым послевоенным летом:
– Пока шла война, людоед заигрывал с церковью, – хмуро сказал Иван Григорьевич, – в храмах устраивали молебны за победу, собирали пожертвования. После Победы, дело пошло по-другому… – Иван Григорьевич уверил Машу, что священник узнает только ее имя:
– Фамилии твоей я ему не скажу, да он и сам этим не поинтересуется, – заметил старик, – я стану твоим восприемником от купели. Вообще положено двое крестных, но так тоже можно… – он дал Маше маленькую, затрепанную брошюрку церковного календаря:
– Это будет твой день ангела, – коротко улыбнулся старик, – ближайшие именины Марии… – он заговорил нараспев:
– Однажды Господь был в Вифании и здесь одна женщина именем Марфа пригласила Его в свой дом. Сестра же Марфы, Мария, села у ног Иисуса и слушала поучения Его. Между тем Марфа хлопотала как бы получше угостить Господа и, подойдя к Нему, сказала: Господи, или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить! Скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется от нее…
В полутьме Маша натолкнулась на загремевший, жестяной таз:
– Благая часть, которая не отнимется от меня… – она вспомнила стихотворение Лермонтова:
– Иван Григорьевич тоже его знает. Он объяснил, что теперь у меня появится святая заступница, преподобная Мария Вифанская, сестра Марты… – Маша подумала о приемной сестре:
– Нашу Марту, конечно, не крестили… – она рассказала Ивану Григорьевичу о благословении Зои. Старик отер костяшкой пальца заблестевшие глаза:
– Видишь, милая, твое решение угодно Господу. Сама мученица наставила тебя на путь истинный. Она, Господь наш, Иисус Христос, Богородица, святой Николай Угодник…
Оставшись в нижней рубашке, сняв чулки, Маша переступила босыми ногами по холодным половицам. Отец Алексий и Князев забрали второй таз, пообещав наполнить его подогретой водой. На полки в комнатке прилепили тонкие свечи. Уютно пахло воском и ладаном.